— Сам ты глюк! — гневно рыкнул Виктор и стукнул, пнул ногой об его ногу. — Давай, раздупляйся — и домой поехали.

— Не поеду! Тут теперь мой дом! — обижено надул губы, что барышня. Вдруг стремительное движение — и, гравитации спасибо, перевернулся набок — плюхнулся, соскользнул со спинки на сидушку. Уткнулся носом в обивку — и смачно засопел.

И снова отваживаюсь — присела рядом. Пытаюсь повернуть, заглянуть Мирашеву в лицо. Подалась ближе и, давясь жутким амбре запойного перегара, несмело позвала:

— Мир… Мирон…

Вздрогнул. Тотчас распахнул веки. Пристальный взор мне в глаза. Поморщился.

Не ударил, не столкнул, как прежде. Напротив — вдруг движение руки и махнул перед моим лицом:

— Вот же, блядь, настырная какая… — и обмер, покорно зажмурившись. Шумный вздох.

Навалилась я ему на грудь, едва ли не прижимаясь своими губами к его:

— Мирон! — отчаянно. — Ты меня слышишь? Поехали домой…

Гыгыкнул вдруг:

— И тяжелая… — и снова открыл очи. Взоры сцепились. За густой щетиной сложно было различить ухмылку, но уголки глаз поморщились, а в зенках заплясал знакомую чечетку не менее знакомый бес. Дрогнула рука — коснулся меня — провел по волосам: — Но красивая… даже лучше, чем на фотке.

— Дурак! Я настоящая! — немного помолчав, подавляя в себе бурю жутких чувств страха и горечи. — Ну… поехали домой, прошу.

— Нет, — коротко, но не столь уже категорично. Зажмурился, голова склонилась набок. Засопел.

— Ладно, — громом послышалось где-то за моей спиной. — Отойди. Видимо, совсем только недавно догнался. Так дотащим…

Подчинилась.

Закряхтел, засопел Виктор. Ловкие, возможно, привычные движения — и подхватил под руки. Рывок — и выровнялся на ногах, кое-как удерживая рядом с собой анабиозного Мирашева.

Кивнул головой на выход:

— Придержи клеенку…

* * *

— И часто у него такое? — осмеливаюсь я на вопрос, когда наконец-то приехали домой (в квартиру Мирашева), и дотащили это тело до кровати, взгромоздили на постель.

Скривился Виктор. Жуткая, жалящая тишина…

Глубокий вдох — и решился. Взор мне в глаза:

— Второй раз. А первый… хуеву тучу лет назад был, когда батя его умер. Мы тогда его неделями из запоя выводили, то и дело, что по подвалам да по притонам отлавливая. Хорошо, что никакая тварь его спьяну на наркоту тогда не присадила, а то были бы дела…

— А сейчас? — от испуга дрогнул мой голос, кольнуло сердце.

— Нет, вроде… — протянул, поморщившись. — Да и он это дело, вообще, так-то ненавидит, — скривился. — У него несколько хороших товарищей… по этой причине «ушло» — потому, — еще усерднее замотал головой, — никак не приемлет. Если видит, что наши кто — сразу: или лечиться, или с вещами на выход. — Хмыкнул вдруг, на мгновение спрятав взгляд: — Он так и Маже, в свое время, жизнь спас… Так что нет, — взор около задумчиво. — Ладно! — шумный вздох. — Крягу вызвоню. Вечером, или когда он там сможет, приедет — прокапает. А пока сейчас продуктов принесу, воды, да прочее — самое необходимое. И, как немного отойдет, переодень да помой его, — скривился, кивнул головой на сопящего Мирона. — А то, блядь, что с помойки притащили. Еще не хватало, какую болячку к вам в дом занести…

* * *

— Майоров! — окликнула я Виктора, стоя у входной двери, едва тот уже стал спускаться по лестнице.

Покорно замер. Обернулся:

— Да?

— Прости меня за все… что было.

Улыбнулся (как-то добро, понимающе, благодарно):

— То ли еще будет. Мы с ним плохие мальчики, — рассмеялся, тотчас закивав головой.

— Спасибо тебе за все…

— Это тебе… спасибо. Что не отказалась от него. Наверно… ты первая.

Обмерла я. Нервно сглотнула слюну:

— А ты?..

Ухмыльнулся:

— Меня-то дела с ним еще держат. А тебя что?

Смущенно опустила взор.

— То-то же… Хотя да. Ты права… Прежде всего он мне друг. И я рад… — осмеливаюсь вновь устремить взгляд ему в глаза, отвечает тем же, — что он наконец-то нашел… того, кто любит его, и кого он любит. Берегите друг друга.

Подмигнул дружески — бойко разворот.

Побежал, пустился по ступенькам на выход.

* * *

Закрыть дверь на замок.

Забраться в постель, прижаться к Мирону… Может, и «как с помойки»… но зато мой, родной…

* * *

Словно током меня пронзили слова, мысли о том, что скоро, вероятно, придет Кряжин. А потому тотчас вырываюсь из полудрема — слетаю с кровати. Снять, стащить со своего благоверного грязную одежду, а затем — с миской и полотенцем — да попытаться хоть немного помыть его: лицо, руки, да так… где особо не сопротивлялся (матерясь, что-то отчаянно бурча под нос и отмахиваясь от назойливой, буйной «белки»).