— Ты ничего не видела. Ты все забудешь.

Слабый кивок — и Клаус со скоростью молнии метнулся обратно к автомобилю, сел за руль и, вытирая с губ следы крови, взял курс на ближайшую гостиницу. Девушка же осталась сидеть возле бара бессильной куклой — ослабевшая, но живая. А это уже само по себе было чудом.

***

Первородный и правда задержался в Сан-Франциско на неопределенный срок. Если верить информаторам, с которыми Клаус поддерживал связь, отец сбился со следа и держал путь в Атланту, так что Майклсон мог позволить себе расслабиться. Он прикупил роскошный особняк в старом и респектабельном квартале, обратил нескольких человек для грязной работы, завел несколько полезных знакомств среди влиятельных людей города. Клаус старался не привлекать к себе излишнего внимания, однако свой вес в обществе Сан-Франциско он все-таки приобрел.

С момента прибытия в город первородный стал завсегдатаем бара «Redwood room». Объектом его интереса была та же Эмили Лоуринг, девушка-бармен. Клаус уже не испытывал желания попробовать ее кровь, однако намерение нарисовать портрет новой знакомой, в котором особое место уделялось бы рукам, оставалось по-прежнему сильным. Он так и представлял себе Эмили, сидящую в светлом струящемся платье, как Мона Лиза на портрете да Винчи. Майклсон, дабы обрести желаемое, действовал осторожно, терпеливо, как охотник, желающий заманить осторожного зверька в расставленные силки. Между тем неспешные ежедневные разговоры позволяли не только расположить девушку к себе, но и узнать о ней чуть больше, чем та могла раскрыть. Впрочем, в биографии Лоуринг не было ничего выдающегося: родилась и выросла здесь, в Сан-Франциско, жила с матерью. Эмили не была отличницей, оттого и выбрала для себя профессию повара-кондитера. Однако по специальности работы не нашлось, и девушке пришлось наскоро обучаться профессии бармена. Вот и вся история.

Когда же Лоуринг задавала подобные вопросы ему самому, Клаус откровенно увиливал от ответа, ограничиваясь одной-единственной отговоркой:

— В моей жизни нет ничего такого, что ты должна бы знать, дорогуша.

Эмили недоверчиво прищуривалась, но на время отступала, довольствуясь подобным ответом, однако на следующий раз продолжала расспросы, и Майклсон словно нехотя рассказывал о своих путешествиях, о братьях и красавице сестре, умалчивая о том, что все, кроме моралиста Элайджи, были не так давно прибыли к нему домой в дорогих гробах и заняли свои места в одной из дальних комнат.

Самое интересное, по его мнению, Клаус приберегал напоследок, и дело было совсем не в его вампирской сущности — об этом вообще никому не рекомендуется знать, — а в небольшой радости, скрашивающей его бессмертие — живописи.

Однажды вечером, привычно заняв место за барной стойкой и заказав бурбон, первородный как бы невзначай поинтересовался у девушки:

— Эми, как ты относишься к живописи?

Лоуринг удивил этот вопрос:

— Даже не знаю, — произнесла она, задумчиво сдвинув брови, — никогда ею не интересовалась. А что?

— Думаю, спрашивать о том, позировала ли ты хоть раз, нет смысла, — констатировал Клаус, хитро улыбаясь, и Эмили, заинтригованная, уставилась на него во все глаза.

— Это ты к чему клонишь?

— Я хочу написать твой портрет, — прямо и без обиняков ошарашил Майклсон, потягивая бурбон.

Лоуринг так и застыла со стаканом в одной руке и бумажным полотенцем — в другой:

— Портрет? — выдавила она, не веря услышанному.

Клаус лишь кивнул, и Эмили озадаченно потерла переносицу.

— Это было весьма неожиданно, — наконец, призналась она. — Но…

— Хотела бы попробовать? — первородный вскинул брови в молчаливом ожидании, и девушка отчего-то покраснела.

— Ну… Можно попробовать, — собравшись с духом, наконец заявила Лоуринг, и губы Майклсона расплылись в довольной улыбке. Он отсалютовал ей стаканом и, допив спиртное, с громким стуком поставил его на столешницу.

— Значит, так и сделаем, — подытожил Клаус, слезая с высокого барного стула и направляясь к выходу. — Жду тебя у себя завтра утром.

— А… Что нужно взять? Или надеть? — растерянно крикнула она ему вдогонку.

Клаус бросил через плечо полный снисхождения и насмешки взгляд:

— Ничего не нужно, кроме тебя самой, — сказал — и вышел из заведения, оставив Эмили в полном замешательстве.

***

На следующий день девушка, дрожа от предвкушения чего-то необычного, появилась на пороге особняка Клауса. Дверь ей открыл один из молчаливых соратников первородного, и от его мрачного вида Эмили на некоторое время стало не по себе. Однако это чувство рассеялось в тот же миг, когда навстречу Лоуринг шагнул сам хозяин дома и, приветливо улыбнувшись, пригласил в одну из комнат, обустроенную под студию. Просторное помещение было залито светом ласкового сентябрьского солнца, и маленький мир творчества Майклсона буквально купался в золотистом сиянии.

Клаус предложил смущенной Эмили переодеться в белое шелковое платье старинного покроя, легкие складки которого ручейками струились по ладной фигуре девушки, после чего усадил свою модель так, чтобы создать идеальный ракурс, и попросил не двигаться. Лоуринг послушно замерла, держа руки на груди и устремив взор куда-то вдаль. Майклсон же, вооружившись кусочком угля, с воодушевлением принялся за работу.

Процесс созидания нового шедевра всегда увлекал его, порой забывая о ходе времени. Первородный то и дело бросал внимательный взгляд на Эмили, после чего переносил увиденное быстрыми и четкими движениями на полотно, периодически требуя сидеть ровнее или не моргать. У Лоуринг же после пяти часов позирования затекла спина, однако она не жаловалась, надеясь на то, что Клаус сам заметит ее состояние и сделает перерыв. Майклсон же был настроен весьма решительно — он-то усталости не ощущал, однако, рассмотрев в облике Эмили сквозящее напряжение, неохотно дал отмашку. На мгновение закралась мысль: а не внушить ли ей посидеть еще немного? Но первородный решил не делать этого, ведь девушка действительно нуждалась в отдыхе, а ему некуда спешить.