Шрифт:
– Мы хотели сегодня взять обратные билеты. До такой степени отчаяния мы дошли, – добавил Василий. – Но она ж нас не пустит.
– А когда у вас вылет по билету? – спросила Лидочка.
– Шесть дней еще осталось, Лидуша, шесть дней – так не дожить нам…
– А может, Лидочка и не знает ничего? – произнес Василий, словно сделал неожиданное и страшное открытие.
– Не переживайте, – успокоила его Лидочка. – Я знаю.
Скрываться перед ними было бесчеловечно – они же прибежали к ней жаловаться на свою долю.
– Вот я и кажу, – обрадовался Василий. – Не может того быть, чтобы Слава ей не казав.
Он то вспоминал о необходимости употреблять украинские слова, то забывал об этом.
– Нам же никто ничего не рассказывает, – повторил Василий. – Как нам можно такое терпеть?! Ведь чуть сунешься, тебе сразу: уйди, не суйся, не твоего ума дело. Но если вы мне велели молчать, то давайте молчать вместе.
– Кто вам сказал? – спросила Лидочка.
– Она нам сказала… – Валентина тихо заплакала, шмыгая носом и стесняясь своих слез.
– Ну ладно, – сказал Василий. – Ну чего уж там… Всем трудно.
– Да разве… Разве так можно? – спросила Валентина, словно Лидочка могла все объяснить.
– Так нельзя, – сказала Лидочка. – Но мы, к сожалению, пока ничего не можем сделать.
– А если письмо написать? Телеграмму в Москву. Чтобы проверили и произвели аресты, – предложил Василий.
Лидочка даже отвечать не стала, да Василий и сам не верил в собственные слова.
– А может, пожалеют? – спросила Валентина.
– Вряд ли, – сказала Лидочка. – Они слишком много потратили сил, чтобы дойти до этой точки. Им тоже нет пути назад.
– Ужас-то какой! – сказала Валентина.
– Я думаю, что нам надо уезжать, – решительно сказал Василий. – Плюнуть на все и уезжать!
– А вещи нельзя кинуть, – возразила Валентина. – Столько средств потрачено, столько времени… Чистое разорение!
Этот странный, пустой, ходящий по кругу разговор был прерван звуком открывающейся двери.
– Эй, кто дома? – послышался слишком громкий для позднего вечера голос Аллы. – Принимайте гостей!
ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ
Валентина, побледнев, замерла, словно ее застигли за чем-то постыдным. Василий бессильно опустился на стул.
Лидочка пошла к двери, но тут навстречу ей в столовую ворвалась Алла – веселая, краснощекая, глаза блестят. Сильно пьяная.
И за ней вошел Геннадий.
Лидочка не совладала с собой, и у нее вырвалось:
– Еще чего не хватало!
– А я рад, – сказал Геннадий. – Рад провести вечер в кругу таких приятных людей.
За последние дни он посвежел, словно много времени проводил на свежем воздухе. Шоколадные глаза горели хмельно и отчаянно.
Пиджак Геннадия был расстегнут. На черном галстуке красовалась золотая булавка. Брюки были белыми, и создавалось ощущение дурного вкуса.
Оттого, что виски Геннадия были высоко подбриты, а яркая лампа светила ему в спину, уши его просвечивали красным.
– Плохо встречаете, – сказал Геннадий. – Василий, мечи на стол!
Василий сделал движение, желая привстать и соответствовать приказу, но смелее оказалась Валентина, которая двинулась вперед, прикрывая мужа.
– Мой супруг, – сказала она официально, – с тобой гусей не пас. Он ветеран труда, а не хрен собачий.
Наверное, это был самый отчаянный поступок в жизни Валентины. Василий тянул ее сзади за юбку.
– Вот и ладушки, – вполне миролюбиво сказал Геннадий. – Вот и скажи своему ветерану труда, чтобы подсуетился.
Валентина не успела остановить мужа. Тот проскользнул у нее под рукой и ринулся к буфету.
Алла заметила, что в коридоре стоит Слава.
– Ген, а Ген, – сказала она, – обернись, блин. Это мой благоверный Славик, извини за выражение, су-пруг!
Она заливисто расхохоталась.
Геннадий резко развернулся и протянул руку.
– Как же, как же, – сказал он. – Наслышан о вашем счастье. Будем знакомы, граф Шаляпин.
– Не надо, – шептала Лидочка, – не надо.
Но Славик, заранее деморализованный, послушно пожал протянутую руку.
Геннадий, шаля, сжал пальцы Славика в своей длани, словно статуя командора. Слава вскрикнул от боли и стал извиваться, чтобы вырвать руку. Геннадий смеялся.
– Отпусти! – услышала Лидочка чей-то хриплый голос. И только потом поняла, что это сказала она сама.