За дверью стояла женщина — светловолосая и испуганная. Я всегда разделял людей на своих и чужих, на таких, к которым я испытывал симпатию, и на тех, кто меня отталкивал. Эта женщина выглядела интеллигентной и образованной, и я принял ее в разряд «своих». Она была так испугана, что покачивалась. Вперед — назад, вперед — назад. В руке она сжимала большую связку ключей, которыми, видимо, и стучала в запертую, как ей казалось, дверь.

Я удобно расположил в проеме двери свое восьмидесятикилограммовое полнеющее тело и слегка выпятил грудь, приняв позу врача, которого не могут напугать никакие волнения, болезни и даже смерть.

— Добрый день, чем могу помочь? — медленно и спокойно спросил я.

— Я, вы же меня помните, я мама Дамяна… — женщина была, как пучок оголенных проводов.

Черт побери эти сравнения. Она была просто очень испугана. Ее сын был бандитом. Его привезли в отделение два дня назад. Он был крупным, видным. Настоящий бандит. Да нет, какой он был бандит, боже мой! Просто в то время каждый парень, который занимался каким-нибудь силовым видом спорта, хотел стать преступником. Вот он им и стал. Но на бандита все равно похож не был. У Дамяна были красивые длинные, ровно подстриженные волосы. Сумасшедшие редко бывают красивы. Безумие их обезображивает. Но этот парень был красавцем. Он был высоким Аполлоном софийских кварталов. И даже его безумные мании тоже были какими-то благородными, не бандитскими. Дамян хотел освободить Мир от Зла. За стенами Больницы люди не знали, как им оседлать это Зло и вытрясти из него побольше денег — как пахать на нем, как им управлять и как на нем зарабатывать, а оказавшись внутри огромной Больницы, они становились божьими пташками, горевшими желанием спасти Мир от Зла. У парня случались характерные для острых шизофренических состояний наваждения, и ему казалось, что в него вселялась великая Божья сила.

Кто-нибудь понаивнее меня стал бы искать причины этих состояний в новомодных наркотиках. В то время молодняк повсеместно и массово употреблял амфетамины и экстази. Но я не был наивным. Я знал, что Безумие — это не только дурацкие таблетки, это намного больше. Я повидал людей, которые горстями глотали психотропные средства и не менялись ни на йоту, и таких, которые сходили с ума от одного приема. Иначе говоря, не таблетка была в основе всего. Я утвердился в мнении, что сумасшедшие — это просто обычные люди: не лучше, и не хуже нормальных. Просто это люди, не приспособленные к реальному миру. Им и правда иногда что-то было нужно — какое-нибудь событие, или алкоголь, или наркотик, чтобы переключиться со своей призрачной нормальности и войти в море безбрежного Безумия. И если кто-нибудь возвращал их снова в нормальное состояние, то это было насилием. Все равно что дерево, которое хочет расти совсем криво, мы выпрямляем и закрепляем подпорками и растяжками, чтобы пустить его в обычный рост. И мне было не ясно, кто взял на себя такую наглость судить, что есть криво, а что прямо.

Тот парень, Дамян, тихо и спокойно прожил полтора дня в мужском отделении, но вот сейчас, возможно, начал создавать проблемы… Иначе зачем бы его матери ломиться в дверь с таким напором и ужасом?! Да, она была, видимо, сильно напугана. И стояла вот тут, передо мной, а я смотрел на нее пристально и спокойно. Я чувствовал себя перед этой женщиной старым, пыльным, толстым мешком. А не испытывал ли я в этот момент самодовольства? Наверняка. Я был доволен, что ничто не может смутить и растревожить меня так, как смутило и растревожило ее. Я, понимаете ли, был невозмутим. Двадцативосьмилетнее невозмутимое докторское дерьмо.

И я был доволен, что меня не трогает ее страх.

— Ну, и что там случилось? — спокойно спросил я. Я был милым с этой худенькой женщиной, умирающей от страха. Мне даже хотелось пригласить ее войти в кабинет — в уютный, большой и светлый кабинет, налить ей чего-нибудь выпить и долго болтать обо всем, пока не опустится вечер. Но она сходила с ума от страха. Переминалась с ноги на ногу и пошатывалась.

— Мой сын, послушайте, я взяла его, сына… забрала на машине… этот «Трабант» наш… был наш… он одного человека, вместе работали, — напряженно стала рассказывать она. — Я его встретила, вы же помните, сына выписали.

— Гм, — с замедленным недовольством промычал я. Я его не выписывал. Явно его выписала и не посчитала нужным поставить меня в известность заведующая отделением, доктор Карастоянова. — Гм… Значит, вы поехали на машине домой. Понял. И что произошло?

— Ну, мы доехали до Искыра, до реки, и он мне: «Мам, мне плохо! Остановись. Я выйду!» А я ему: «Нет, сейчас доедем до дому, и все пройдет». Он снова: «Плохо мне. Я не могу дышать». Я подумала, может, это от лекарств. Ему же доктор Карастоянова сделала какой-то укол. И я говорю своему коллеге, он был за рулем: «Останови!» Дамян вышел. И пошел вперед, напрямую, через реку.

Тут женщину затрясло. Я повидал много таких, кто трясся в ознобе или лихорадке. И это не просто клише. Когда нет сил при виде огромного Безумия, человек сдается и трясется, как желе. Ничего не понимает, и его трясет. Женщину, стоявшую передо мной, трясло.

— Ладно… — Сейчас наконец наступал один из тех моментов, ради которых я существовал. Сейчас я становился врачом. Замедленные, неловкие движения слетели с меня, и я уже не был пыльным мешком, а снова стал двадцативосьмилетним быстрым, энергичным врачом. Доктором Терзийским. И передо мной стояла маленькая женщина и тряслась в испуге за своего роскошного, красивого, сумасшедшего сына, спортсмена и бандита, который явно, как Христос, вошел в реку Искыра, пытаясь ходить по воде. Но по бурой воде Искыра невозможно было ходить. Ничего священного не было в этой грязной и шумной реке. Парень мог утонуть. Если уже не утонул.

Я схватил женщину за руку выше локтя, посмотрел на нее твердо и сказал:

— Успокойся. Ничего не произошло! — И мои слова, господи, мои слова совсем не прозвучали нелепо. Я же находился тут именно для этого — успокаивать и спасать. Моя кровь кипела, и я быстро потащил женщину за собой.

— Пошли! Скажи, что потом произошло, как он вошел в реку? Он умеет плавать?

И мы побежали к «Трабанту», оставленному у ворот Больницы: я с развевающимися полами халата, и мать Дамяна, продолжавшая бряцать ключами, Я не знал, куда надо идти, но мы бежали.