Через полчаса я добежал до конца болота-кладбища. Было совсем темно. Вдалеке, в ста метрах от ограды, я увидел оранжевый свет. Похоже на костер. И я побежал в ту сторону. Добежал, действительно, это был костер. Рядом с ним, на окраине зловещего кладбища, сидели двое детей не старше семи-восьми лет. Может, это были цыганята — я испытывал такой мистический ужас, что даже не смог их разглядеть. Они были чумазые, одетые в какое-то рванье и облепленные колючками и репейником. Дети не говорили, а задиристо и весело что-то друг другу рычали. Один их них обернулся ко мне. У него не было глаза.

— А вы не видели здесь такого взрослого… дяденьку? — скрипучий, как старая дверь, голос с трудом прорезался у меня из горла.

— Кого? — прокричал или прорычал одноглазый мальчишка.

— Неважно! — совсем бессильно обронил я. Окаменевшие ноги сами оторвались от земли и пустились наутек. Я летел белой пулей через лужи и заросли. Падал и по пояс увязал в озерах-могилах. Мой халат молнией мелькал в моих лихорадочно блестящих глазах. Даже не успев перевести дух, трижды провалившись и выскочив из грязных кладбищенских ям, я вырос перед матерью Дамяна и полицейскими. Тогда только перевел дух, немного успокоился и сказал:

— Дамяна нет, он, наверное, пошел по дороге в Софию.

— Хоть бы так и было! — смущенно обронил старый полицейский. Я был настолько грязным и страшным, что он не мог не чувствовать неловкости.

— Дай бог! — прошептала или всхлипнула женщина.

И мы — она и я — поехали на «Трабанте» обратно в больницу. Я собирался как-нибудь ее успокоить. Полицейские отправились искать Дамяна в более освещенных и цивилизованных местах. Наверняка в какой-нибудь кабак.

А мы вернулись в больницу. Я недоумевал, что мне делать с матерью Дамяна. Она шла рядом, излучая лютую тревогу. Молчала, но мне все казалось, что женщина скулит от ужаса. И как ей было не скулить? Где-то за воротами Больницы бродил ее сын, ростом минимум метр девяносто, страшный и голый; он переходил вброд реки, выбирался на сушу и брел куда-то во мрак спасать заблудший мир. На ее месте я бы точно скулил. Но сейчас я был на дежурстве, и мне надо было вести себя спокойно и уверенно. Я попросил мать Дамяна вернуться в Софию, домой, позвонить всем друзьям и знакомым ее сына и порасспрашивать их. Я знал, что ни на секунду нельзя оставлять ее без дела, чтобы она окончательно не сошла с ума.

А сам вернулся в кабинет и сел перед компьютером. Я не знал, что делать. Поэтому бесцельно стучал по клавишам. Часто, когда ты имеешь дело с Безумием, ты не знаешь, что делать. Так прошло от трех до пяти часов. И я их совсем не заметил. Потом кто-то тихо постучал — был уже поздний вечер, и все в громадной Больнице соблюдали тишину. Я вскочил и открыл. Это был санитар Начо. Высокий, худой и свирепый.

— Доктор, я его привел! — сказал он.

— Живым? — на автопилоте спросил я.

— Живым, конечно, только он буянит сильно. Надо бы ему что-нибудь вколоть.

— Ладно! — сказал я и сильно разволновался, что было неприятно. Сейчас мне придется бороться с двумя обстоятельствами: с здоровым, беснующимся парнем, сильным и красивым, как Аполлон, и опасным, как вышедшая из-под контроля бензопила. Но кроме того — мне придется бороться с отвращением и ненавистью, которые вызывало во мне любое насилие. Любое попрание свободы, даже если речь шла о свободе буйного психбольного, отбираемой нормальным врачом.

— Хорошо, приготовьтесь! Он очень буйный?

— Очень! — усмехнулся под колкими смоляными усами Начо.

— Пошли.

На улице полицейские держали Дамяна, и он выглядел спокойным, как огромный слон, который две минуты назад бесновался на свободе, а сейчас просто тяжело дышал. Полицейские были слегка напуганы, но старались вести себя решительно. Они были всего-на-всего деревенскими полицейскими, а хотели казаться крутыми. Но такими не были. А Дамян был! Он наверняка и в драке был достаточно решительным и мог бы головами этих полицейских вымести весь двор.

Когда мы к нему подошли и Начо протянул руку, чтобы схватить Дамяна за локоть, тот замычал. Потом очень медленно вывернулся. Полицейские вцепились в него. Дамян разметал их в стороны. Начо со всей силы прыгнул вперед и вцепился ему в спину. Дамян потянул на землю и его. Он почти не двигался. Только медленно, маленькими шажками ходил взад-вперед, таким образом сохраняя равновесие. Только двигал плечами и откидывал свои длинные волосы. Это был Самсон — Самсон с длинными волосами, в которых была его сила.

Я без причины прикрикнул: «Ну-ка, потише!» Но Дамян и был тихим. Потом он поднял руки, расправил плечи — и полицейские, вместе с Начо оторвались от земли и как-то смешно и медленно полетели на землю. Потом опять, уже быстрее, покатились в стороны и снова, еще быстрее, вцепились в две огромные ноги и в две огромные руки. Дамян снова стряхнул их с себя.

Все это напоминало нелепый замедленный танец. Фигуры сцеплялись, потом поднимались в воздух. Тело Дамяна, словно задавленный гейзер, взрывалось и отбрасывало людей далеко от себя. Потом все повторялось снова. Я попытался было включиться в этот танец, но усталость поколебала мою решимость. Да и зачем его давить? — в какую-то минуту сказал я себе и улыбнулся своей мысли. — Лучше бы он утонул в реке! Зачем мне сейчас топить его в галоперидоле?