В этот самый момент из спальни вышла его старая мать и зашаркала в ванную в глубине коридора. Антон К. испытал недовольство, он ненавидел укоряющую гримасу своей матери и не желал видеть ее лицо в такие моменты, когда был пьян и возбужден. Он ощущал себя раскаленным железом, а его мать была холодной водой, приготовленной на ночь у ее кровати. Такое несоответствие заставило сердце Антона К. сжаться.

Однако нашему герою хотелось поговорить. Сейчас он походил на переполненную чашку, которой не терпелось перелиться через край. И забрызгать все вокруг.

— Мам, — тихо позвал Антон К., и мать его услышала в ванной, но не ответила. Она принадлежала к поколению, которое приложило много усилий к тому, чтобы изучить все тонкости обид, капризов и укоризненного поведения. Мать Антона К. умела поставить на место любого, она могла заставить своего сына почувствовать себя глупым и виноватым одним легким шевелением пальца. Да что там шевелением, даже недвижением пальца.

— Но Антон К. хорошо знал свою мать, поэтому почти не обратил внимания на ее укоризненное молчание. Уперся головой в стену и стал ждать, когда она выйдет.

— Ну, что там у тебя?! — прошамкала его мать беззубым ртом. Она сняла вставные челюсти, и это делало ее старше, чем она была на самом деле. Матери Антона К. было не более шестидесяти восьми, но в ночной рубашке и без зубов она выглядела на все семьдесят два. А вот с ними, да еще в приличной одежде, ей никто не мог бы дать больше шестидесяти шести. Такая вот арифметика.

— Да ничего, мам. Я хотел… — Антон К. выпрямился и как ни старался устоять на ногах, сильно покачнулся. И глупо улыбнулся этой смешной предопределенности позора. Ведь, как ни крути, всегда, когда человек стоит перед своей старой матерью в коридоре ночью и пытается выглядеть трезвым, он невольно качается или что-то сбивает. Смешная предопределенность.

— Чего ничего?! Ведь опять же пил. Сколько можно нажираться и вваливаться домой по ночам? — его мать скорчила в обиженной гримасе свое маленькое, сморщенное, беззубое лицо.

— Сколько, сколько… — нелепо махал руками Антон К. будто все еще продолжал тот спор в кабаке, но на этот раз он выбрал неподходящее место. Его движения стали вялыми. — Послушай, мать, я хочу уже наконец поговорить с тобой об этом…

— О чем? — от неожиданности вздрогнула его мать. Она была из людей, воспитанных диктаторским режимом и прекрасно усвоивших разные виды лицемерия. Она в совершенстве овладела укоризненными, драматичными жестами. От удивления и возмущения она вздрагивала, открывала рот и округляла глаза так, что они занимали место от подбородка до корней волос. Она застывала и по крайней мере с минуту стояла в этой гротескной, статичной позе — с раскрытым от удивления ртом. Для пущего эффекта ей не хватало только упасть на землю. И тогда картина была бы полной.

— Но когда же? Ха-ха-ха, — засмеялся над ее делано испуганным, театральным удивлением Антон К. — Когда, спрашивается, мы поговорим об этом?

— О чем, об этом-то? — мать словно раздавливала слова беззубыми челюстями.

— О том, о чем вы всегда избегаете говорить… о том…

— Что ты несешь в час ночи, Антон? Ты снова напился и снова начал бузить прямо с прихожей. Срамота!

— Не настолько я и пьян, мать, — сделал глубокий вдох Антон К. и на самом деле почувствовал себя трезвым. И еще более возбужденным. Он почувствовал даже гнев. Ведь в кабаке все говорили как раз о том, о чем он хотел поговорить с матерью, но не конкретно, а в общем плане.

— С пьяницами я не разговариваю. Иди, проспись… а наутро, если захочешь поговорить, мы поговорим, — попыталась проскользнуть мимо него мать, чтобы скрыться в своей комнате. — Посторонись! Я хочу лечь спать!

— Да успеешь еще лечь…. — Антон К. с силой навалился на дверь спальни плечом и почувствовал в себе что-то вроде детского упрямства. Когда он был маленьким, он точно так же наваливался на дверь. Тогда он не хотел отпускать родителей куда-нибудь без него, не хотел оставаться один дома.

— Когда ты выпьешь, становишься вспыльчивым и агрессивным. И чего тебя все время тянет обсуждать… неприличные вещи?

— С чего ты взяла, что неприличные-то? — разозлился Антон К.

— Когда пьяный, ты все время споришь! — Вдруг выпустила накопившееся раздражение мать. — Нападаешь на нас, пожилых… говоришь… о разных непристойностях…

— О чем? Почему сразу о непристойностях? — удивился он непониманию своей матери. Ему не хотелось считать ее глупой, но тот факт, что даже при одном упоминании о серьезном разговоре на тему, которая ими не обсуждалась, но, по его мнению, нуждалась в обсуждении, мать тут же говорила, что эта тема неприличная и постыдная, его огорчал и раздражал одновременно.

— Мам! Послушай, я хочу поговорить о чем-то важном, о том, что вы на самом деле избегаете обсуждать всю вашу жизнь. А об этом нельзя не… Ужас! — Антон К. от волнения и досады схватился за сердце. — Вот что я хочу тебе сказать: об этом нельзя не говорить, нельзя избегать говорить об этом всю жизнь, нельзя всю жизнь жить с закрытыми глазами, ну не закрытыми, а зажмуренными, жить себе и не обращать внимания на такую важную тему… я просто вам поражаюсь! Вы все время избегаете… не хотите говорить о самом важном в жизни, о том, что порождает жизнь, что придает ей смысл! Вот что меня доканывает — вы все время путаетесь и затыкаете уши, когда кто-нибудь хочет с вами поговорить об этом! Почему, мама?