— Ты пьян, и я не желаю тебя слушать! — тихо прошипела его мать беззубым ртом. В этот момент Антон К. испытал к ней ненависть. Но тут же его ненависть обратилась в свою противоположность. И Антону К. захотелось полюбить свою мать, обнять ее. Может быть, глубоко в душе ему хотелось защитить ее от нее самой. От той, какой она была во время разговора, от матери, вызывающей в нем ненависть. Ему хотелось, чтобы она не была плохой и злой, чтобы у него не было причин ее ненавидеть… И конечно, сейчас он этой ненависти стыдился.

— Мама, мамочка, ну почему же, почему? — сменил тон Антон К. В его голосе зазвучали нежность и отчаяние. Как будто он был ребенком, которого не пускают на улицу и от того ему по-настоящему горько.

— Что почему? Ты встал тут у двери в час ночи, разбудил меня и хочешь разговаривать, — его мать подняла брови и выкатила глаза, не в силах совладать с внезапной волной гнева, — о всяких гадостях… Чего стоишь? Бить меня собираешься? Не буду я разговаривать о всяких пошлостях, особенно с пьяным.

— Да с чего ты взяла? — остолбенел Антон К. Он совсем ничего не понимал. Откуда его матери пришло в голову, что он хочет обсуждать всякие пошлости? — У их поколения чуть что — сразу пошлости, — желчно усмехнулся Антон К. Но потом его озарило и он сказал матери: «Хочу поговорить об этом». Для ее поколения, полного эвфемизмов и не способного ничего назвать собственным именем, «об этом» означало только одно. То же, что «пошлости» и «гадости». «Об этом» было вторым названием акта воспроизведения. Или, как любило называть его поколение Антона К., «сексом».

— Ну, мать! Ха-ха-ха — разразился хохотом Антон К. Потом смутился от своей пьяной грубости и махнул рукой. — Мам! Я вообще не думал говорить о…

— О чем ты там не хочешь говорить? — снова отпихнула его в сторону мать, пытаясь проскользнуть к себе в комнату между ним и стеной. — Да я вообще не хочу разговаривать… в час ночи с мертвецки пьяным сыном.

— Ну, началось, теперь я уже мертвецки пьяный! — опять засмеялся Антон К. — Слышь, мам! Я бы хотел серьезно поговорить о том, о чем вы никогда не разговариваете, а я думаю, что это самое важное… Самое важное в жизни… Очень важно, чтобы в семье разговаривали об этом, а вы все прячетесь и избегаете… избегаете этого разговора. А это самый важный разговор, мама, мне кажется, самый важный! А вы не хотите… — и Антон К. опустил руки, потому что с ним снова происходило то, что и в кабаке: его слова не поняли и не выслушали, оставив самого переваривать свои провидческие мысли.

— Я уже сказала, — тоном помягче проговорила его мать, — сейчас я не хочу разговаривать.

— А ты хоть знаешь, о чем? — вздохнул Антон К.

— Ну… — брезгливо поджала губы мать, — наверняка об отношениях между мужчинами и женщинами. Ваше поколение страшно агрессивно. Вы все время навязываете нам этот разговор, как будто хотите им нас запугать…

— И мать Антона К. вся сжалась в своей ночной рубашке. От отвращения к словам, которые она должна была выговорить.

— Пойми же, мы с твоим отцом, наше поколение было воспитано так, что… нам становилось нехорошо от… этого!.. Нельзя же вот так просто это обсуждать!

— Что — это? — воскликнул Антон К., словно Архимед, который спорит с погрязшими в заблуждениях эллинами и сейчас должен указать им на их главную ошибку.

— Отношения между мужчинами и женщинами нельзя обсуждать вот так! — тихо проговорила мать Антона К.

— Но ведь! — крикнул Антон К. радостно, потому что сейчас он мог простить своей матери всё. Она не была плохой, ей просто пришлось расти в другое время, и она сама от этого страдала. — Мам! Я хотел поговорить со-вер-шен-но о дру-гом! Сов-сем о другом! Мама! — и Антон К. нагнулся и обнял свою мать. Она вздохнула и отклонилась от его сивушного духа…

— Ну, и о чем ты хотел поговорить со мной в час… уже в два часа ночи? Что кажется тебе настолько важным, что ты меня мучаешь и не даешь спать? — спросила его мать. И тон ее слов вернулся к тому, первоначальному. Сейчас она больше не переживала, что Антон К. вздумал мучить ее невыносимыми темами.

— Я хочу поговорить… о Боге, о Боге, мама, о том, что ваше поколение не желает говорить о Боге и вере, и о том, зачем мы живем, о смысле жизни. Вот об этом я хотел наконец-то поговорить. Об этом, мамочка, мамулечка… — наклонился он к матери и спрятал лицо в ее растрепанных, но все еще красивых, седых волосах.

— Ух! — совсем растерялась его мать. И ее губы беззвучно задвигались, как будто в эту секунду ее посетил миллион мыслей. Потом по ее лицу расплылась добрая и мягкая улыбка.

— Мой маленький, — погладила она сына по лицу. — Мой философ! Милый мой глупыш. Но почему же в час ночи?..

— Так все время час ночи, мам, — перебил ее Антон К. — Мы никогда не можем поговорить. Для этого разговора удачного времени не бывает. И вот я сказал себе — сейчас или никогда.

— Нет, ты выбрал неудачный момент… Сейчас не время говорить о… пустом. Не злись и не обижайся, но я глаз не сомкнула из-за болей в спине, целую неделю не спала. А сейчас всем нам надо выспаться. Если ты еще хочешь пофилософствовать, рано утром заваришь чайку и все мне расскажешь. Об этом твоем Боге.