Шум мотора затих вдалеке, и Мик осознал своё полнейшее одиночество. Странно было не ощущать больше вибрацию и шум самолёта. Жара была оглушающей, и ему ничего не оставалось, кроме как сидеть, тщетно борясь с ужасом и паникой, что он остался один в этом пустынном, инопланетном ландшафте, где вокруг только колючий спинифекс [3] да раскалённые докрасна камни. Он открыл чемодан, достал футболку, чтобы прикрыть голову, потому что солнце прямо сжигало волосы, поджаривало лицо и губы, и снова сел. Заметил неподалёку ящерицу-тата, которая бесстрастно наблюдала за ним, поднимая то одну лапку, то другую, чтобы рассеять жару. Как будто махала ему.

Сегодня наступил конец долгого прощания. Прежде всего с Сиднеем. Да и других прощаний было более чем достаточно. Всего несколько месяцев назад умер его папа, а Мик до сих пор не знал, отчего и как. Никто не желал разговаривать с ним об этом. Только талдычили: «Ты должен быть храбрым мальчиком и заботиться о маме».

Не получалось думать об отце как о мёртвом. Разве мог быть мёртвым этот высокий, сильный человек, который играл с ним в крикет, и держал вниз головой над прудом, и на заливе Мортон-Бэй учил бросать голыши с помощью пращи, как Давид и Голиаф, и рассказывал небылицы перед сном до тех пор, пока Мику удавалось держать глаза открытыми и в конце концов он засыпал под собственный смех. Мик до сих пор чувствовал какое-то оцепенение от всего этого и не мог плакать даже наедине с собой. Его не взяли на похороны. Он только сходил положить цветы на могилу, и после этого ему начали сниться кошмары – он представлял, как может выглядеть его отец сейчас, когда лежит в шести футах под землёй.

Бессмысленно было стараться быть сильным ради матери, потому что, когда вскоре после кончины мужа умер её отец, она тоже сломалась. И теперь находилась «под присмотром» – так ему сказали. Когда он пришёл навестить её в тот дом, она сидела у кровати в ночной рубашке с неровно накрашенными губами и всклоченными волосами и смотрела мимо него в окно, не видя ни попугаев лори среди ветвей, ни птичек майна на подоконнике. Он попробовал её обнять, но она не реагировала, и, когда он сделал то, что ему велели – поцеловал на прощание, её щека показалась ему холодной и слишком мягкой.

– Как папа? – спросила она, и он не нашёлся что сказать.

Добрая медсестра сказала ему, что мама как бы на каникулах из-за шока и горя: сперва одного похоронила, потом сразу второго – и не выдержала. Не такие каникулы, когда ты пакуешь чемодан и едешь на залив Байрон-Бэй, а такие, когда твой разум на время закрывается.

– Не волнуйся, Мик, – сказала добрая медсестра, – она вернётся. Они почти всегда возвращаются. Просто дай ей время, и она вернётся. Тебя ждёт масса интересного, когда поедешь на запад, поверь, я знаю. То ещё будет приключение!

Поэтому он и полетел в Перт на красивом большом самолёте и потом прибыл в Пилбару на грязной «Сессне», и всю дорогу за ним присматривали разные добрые люди, взявшие на себя труд заботиться о нём. Он съел целую гору шоколадок и карамелек, волновался или пугался только во время взлётов и приземлений и пересказал почти все интересные истории из жизни.

И теперь, когда он сидел посреди пустыни совсем один, если не считать ящерицу-тата, изнывая от жары, какой даже вообразить себе не мог, все эти резкие перемены, перевернувшие его жизнь, разом навалились на него каким-то отупелым оцепенением.

Мик спрашивал себя, почему дедушка не пришёл его встречать. Наверняка же слышал, как прилетел самолёт. Он бы не бросил внука просто поджариваться на этой сковородке, правда? Мик не слишком хорошо знал папиного отца, потому что видел его только один, максимум два раза в год, но знал достаточно, чтобы не заподозрить в безответственности.

Мику захотелось плакать, но он подавил импульс: привык уже к необходимости быть сильным. Сидел и сидел на чемодане. Постепенно жара начала слабеть, и солнце спустилось на запад, к морю. Мик спрашивал себя, неужели придётся ночевать на улице и ещё – нападают ли динго на людей не выше ребёнка. Существовало много историй о том, как динго пожирали детей, но чтобы растерзали одиннадцатилетнего мальчика – о таком сведений не было. Мик встал и принялся искать среди кустов спинифекса камни, подходящие по размеру, чтобы кидаться, и носил их к чемодану, складывая аккуратной горкой. Потом набрёл на старый скелет рыжего кенгуру с кусочками уцелевшей на костях шкуры и позаимствовал одну бедренную кость. Это была отличная, большая кость, и, когда он её понюхал, ожидая отвратительного запаха, оказалось, она вообще почти не пахнет. Всю вонь давным-давно выжгло солнце.

Мик снова уселся на чемодан и вынул из кармана складной нож. Отец подарил его на последнее Рождество со словами: «Держи, сынок, ты дорос до такой вещи».

Он показал Мику, как нужно строгать – всегда от себя, чтобы не порезаться, и как точить лезвие о кромку бритвы, потому что тупой нож гораздо опаснее острого. Мик выстругал ножик для бумаги, чтобы вскрывать конверты, и подарил отцу на день рождения, как бы в благодарность за его подарок. Теперь, когда ему доверили собственный нож, он чувствовал, что вступил в новую фазу зрелости. Отец пообещал ему духовое ружьё на тринадцатилетие, и это было бы следующей ступенькой к взрослой жизни.

Мик поставил остриё под 90 градусов к кости и принялся соскребать остатки шкуры. Отличное оружие, чтобы лупить динго по голове, да и потом может пригодиться в качестве колотушки, если он когда-нибудь поймает огромную рыбу.

Мик был так увлечён работой, что не услышал за спиной стука копыт, пока конь не фыркнул прямо ему в шею. Он подскочил от неожиданности, и конь отшатнулся, встал на дыбы, молотя в воздухе передними ногами, и дико заржал, почти закричал. Мик потом не мог бы сказать, то ли он был слишком испуган, чтобы бежать, то ли инстинктивно знал, как правильней поступить. Поэтому поднял кенгуриную кость над головой и остался стоять, не отводя глаз.