Тут она услышала возглас отвращения. Один из солдат тоже забрался в окоп и стал осматривать его дно. Затем он выпрямился и показал товарищам что-то, напоминающее кусок мяса, из которого все еще сочилась кровь. Все мгновенно почувствовали резкий запах.

— Человеческая рука, — спокойно произнес Редди, затем отвернулся, и его вырвало.

— Кажется, здесь поработала большая кошка… — сказал Джош. — Кто бы ни напал на вас, а своей победой он наслаждался недолго.

— Думаю, как и я, он тоже потерялся.

— Наверное. Прошу прощения за Редди. Он всегда так реагирует при виде крови.

— Вы правы. Он никогда не сможет побороть в себе эту слабость.

Джош внимательно посмотрел на нее. Лицо ее не выражало никаких эмоций, а глаза были полны лунного света.

— Что вы имеете в виду?

— Он был прав, когда говорил, что я о нем что-то знаю. Вы же Редьярд Киплинг, да? Чертов Редьярд Киплинг. Бог мой, ну и денек.

Редди ничего не ответил. Он согнулся вдвое, его снова вырвало, а по подбородку стекала желчь.

В этот момент земля под их ногами задрожала так, что повсюду устремились вверх маленькие клубы пыли, словно поднятые сотнями невидимых сапог, а из густых черных туч, которые то и дело закрывали пустое лицо Луны, начали падать дождевые капли.

Для Байсезы первое утро в крепости выдалось наихудшим.

Она подозревала, что лишь исключительная смесь адреналина с интеллектуальным потрясением, которое довелось пережить во время падения вертолета, помогла ей выдержать события прошлого дня, которые все стали называть Слиянием, и не лишиться чувств. Но ночью, лежа на потерявшем упругость матрасе в комнате, которую им на скорую руку приготовили из кладовой, спала она плохо. На следующее утро, когда она с неохотой открыла глаза и обнаружила, что все еще находится в крепости, Байсеза ясно ощутила на себе последствия адреналиновых скачков и была безутешна. На вторую ночь, поддавшись настойчивым уговорам Абди и его словам о том, что она отчаянно нуждается в сне, лейтенант вскрыла содержимое своей походной аптечки. Женщина засунула в уши затычки, надела на глаза повязку и проглотила таблетку «Галциона», лекарство, которое Кейси называл «голубой отбой», после чего проспала десять часов.

Но дни шли, а Байсеза, Абдикадир и Кейси все еще находились в крепости. Им не удавалось связаться с командованием ни по одной военной частоте, телефон продолжал жаловаться на то, что ему «выжгли мозги», в ответ на настойчивые сигналы их радиомаяков с просьбой о помощи никакой спасательной команды с базы послано не было, а значит, не было вертолета, чтобы эвакуировать Кейси. В небе по-прежнему отсутствовал малейший конденсационный след, оставленный ракетами.

Все это время Байсеза ни на секунду не переставала тосковать о своей дочери Майре. Но она боялась себе в этом признаться, ей казалось, что, признавшись в этом чувстве, она могла разлучиться с дочерью навсегда. Женщина постоянно искала, чем себя занять, только бы не думать о девочке.

А жизнь шла своим чередом.

Спустя пару дней, когда стало понятно, что экипаж вертолета не намерен предпринимать никаких враждебных действий по отношению к гарнизону крепости, с них сняли усиленное наблюдение, хотя Байсеза подозревала, что капитан Гроув не был настолько неосторожным человеком, чтобы не приставить кого-нибудь тайком за ними следить. Естественно, их не подпускали к месту, в котором находились пистолеты, автоматы, сигнальные ракеты и прочее вооружение, извлеченное из-под обломков «Птички-невелички». Но Байсеза полагала, что снятие наблюдения поможет этим людям девятнадцатого века привыкнуть к тому, что Кейси — это белый американец, а ее с Абдикадиром можно считать союзниками. Если бы они были, скажем, россиянами, немцами или китайцами, — а солдат этих национальностей на базе «Клавиус» хватало, — отношение к ним могло быть куда более враждебным.

Когда Байсеза это осознала, ее поразило уже даже то, что она вообще задумалась о таком понятии, как столкновение культур девятнадцатого и двадцать первого века. Все вокруг ей представлялось картиной сюрреалистов, словно она находилась в стеклянном пузыре и ходила по кругу. И она не переставала удивляться тому, как легко воспринимали эту ситуацию остальные, это прямое, очевидное доказательство скачков во времени, на сто пятьдесят лет назад в ее случае и, возможно, на миллион или даже более лет в случае несчастного австралопитека и ее детеныша, удерживаемых под маскировочной сеткой.

— Не думаю, что британцы вообще что-то в этом понимают, или, может быть, это мы слишком хорошо в этом разбираемся, — сказал Абдикадир. — Когда в 1895 году Герберт Джордж Уэллс опубликовал свою «Машину времени» — подумать только, это случится через десять лет! — первые двадцать или тридцать страниц в ней были посвящены тому, как выглядит машина времени. Понимаете? Не тому, как она работает, а просто тому, что она из себя представляет. Мы же с вами на этом выросли. Спустя столетие после рождения жанра научной фантастики вы и я спокойно воспринимаем идею путешествий во времени и сразу же можем представить себе их последствия… хотя весьма необычно пережить их на собственном опыте. Но это немыслимо для британских солдат эпохи королевы Виктории. Им и «Форд Модэл Ти» [11] показался бы сказочной машиной из будущего. Это естественно. Я думаю, что путешествия во времени и их возможные последствия просто находятся за гранью понимания этих людей… Но если бы Герберт Уэллс сам оказался сейчас здесь — кстати, он бывал в Индии? — то из всех мыслителей своего времени только он со своим умом мог бы разразиться потоком возможных последствий того, что с нами сейчас происходит…