Я повернулась и поцеловала его плечо.

– За что?

– За то, что спасла меня, Одри.

Я замерла: в третий раз он сказал мне подобное. Впервые – на мой девятнадцатый день рождения, тогда мы уже два месяца как встречались; второй раз – когда Джек сделал мне предложение. Я приподнялась на локте и внимательно посмотрела на него.

– Что ты имеешь в виду?

Он быстро вдохнул и медленно выдохнул; я поняла, что Джек, наконец, собирается объяснить мне все. Вероятно потому, что потом такой возможности не представится.

«Хватит! Нельзя сейчас думать об этом».

– Первую пару недель, пока я жил здесь, – начал он, – я ощущал в себе столько злости и вины, что хотел – нет, мне требовалось – причинить себе боль. Поначалу я изводил себя физическими упражнениями, отказывая в воде и отдыхе. Я знал, что это вредит моему здоровью. Но это не помогало мне избавиться от мыслей. Я ненавидел себя за то, что смог победить смерть, в отличие от… в отличие от…

– В отличие от кого, Джек? – Я заботливо убрала волосы с его лба, надеясь, что он не заметит, как дрожат мои руки. Мне было очень страшно слушать дальше.

– Моих родителей, – с чувством продолжил он. – И моего лучшего друга. Я потерял их семь месяцев назад, и вместо того чтобы отомстить за них, был вынужден приехать сюда. Но почему я вообще выжил, Одри, ты знаешь?

Я кивнула, хотя, конечно, не знала. Просто я была уверена, что Джек не мог не выжить.

– Я мучил себя несколько недель, но становилось только хуже. – Словно стыдясь смотреть мне в глаза, он отвел взгляд. – Передо мною предстал выбор: самобичевание, петля, ружье или голодная смерть. От голода умерли мои родители и друг, но заставить себя отказаться от еды очень нелегко – в итоге инстинкт самосохранения берет верх.

Я не могла поверить его словам. Я видела грусть в его глазах, но это… И подумать не могла, что Джек так страдает. Поцеловав его в лоб, я намекнула ему продолжать рассказ.

– Прямо здесь, в этой квартире, я сел на пол перед проигрывателем и нацелился пистолетом себе в лоб. – Он говорил спокойно и тихо, но глаза блестели от сдерживаемых слез. – И вдруг в дверь постучала ты.

«Я? Когда?»

Джек прервался, давая мне время обдумать услышанное, и вновь продолжил:

– К тому времени я выпил немало виски и, когда открыл дверь, увидел тебя в белом платье, а позади ярко светило солнце. Ты стояла, сияя, прямо передо мной, и на миг мне даже показалось, что я уже спустил курок и попал на небеса. – Убрав за уши мои волосы, он погладил меня по щеке. – Твоя машина не завелась, помнишь? А тебе нужно было спешить на занятия.

– Вспомнила, – прошептала я, боясь, что мой дрожащий голос заставит Джека остановиться.

– Пока я ремонтировал твою машину, у меня появилась возможность пересмотреть все. – Джек крепче сжал рукой мое лицо, смотря мне прямо в глаза. – Но от тебя мне передалась непоколебимая жажда жизни. Когда я вернулся в комнату и увидел перед проигрывателем пистолет… меня стошнило. – Он грустно рассмеялся. – Ну, конечно, виски тоже поспособствовал. Но теперь я точно знал, что у меня появился выбор: я могу либо продолжить уничтожать себя, либо найти возможность быть ближе к тебе, к твоей семье и надеяться, что это вернет меня к жизни.

Теперь я уже не могла сдерживать слез, как бы ни пыталась сохранять спокойствие. Наконец я поняла все, что прежде Джек рассказывал.

Джек уже в который раз за этот вечер смахнул слезы с моего лица.

– Я рассказал это твоему отцу, прежде чем просить у него твоей руки.

– Рассказал ему? – Я потерла руками глаза. – И что он ответил?

– Он сказал, что хороший человек, зная, что ему придется уехать, не станет похищать чье-либо сердце. Однако каждый волен выбирать, окружать свою жизнь любовью или гневом.

Значит, мои родители – по крайней мере отец – знали о скором отъезде Джека. Что же еще они знают? Не сказал ли им Джек, куда именно уезжает?

Я заметила, что нахмурилась, когда Джек стал разглаживать морщинки на моем лбу.

– Я знаю, что сейчас не время говорить об этом, но я не хочу забирать с собой твое сердце, Одри. Ты можешь отдать его кому угодно или сохранить себе.

Я улыбнулась, несмотря на слезы, вновь побежавшие по моим щекам.

– Это решать не тебе, Джек Сандерс. И даже не мне.

Наши сердца выбирают сами, кого любить, и мы ничего не можем с этим поделать. Любовь может пройти сама по себе, но если нет…

Джек выдавил улыбку.

– Я так люблю тебя, Одри.

Отстранившись и сделав глубокий вдох, я выпалила вопрос, который волновал меня уже очень давно:

– Люди, на которых ты работаешь… Они… хорошие?

Хорошие ли они? Что это вообще значит? Занимаются ли они благотворительностью? Джек, конечно, хороший, хоть никогда не признает этого сам. Он работает на армию? Мне всегда казалось, что он военный.