Вспоминалось, как когда мне было шестнадцать, я впервые пригласила домой товарища. Вернее, «подругу». А если точнее, одноклассницу. Она говорила, что интересуется лошадьми, и я решила показать ей ферму, а оказалось, что ей было велено ее родителями, злейшими врагами моего отца, травануть лошадей. Когда я увидела, что она что-то подсыпает коню, меня «накрыло». Не обида от того, что меня предали, а ненависть и презрение: как можно обидеть животное, как можно пытаться убить живое существо, не способное ответить ударом на удар?.. К счастью, родители ей выдали не смертельный яд, а вещество, нарушавшее пищеварение и вызывавшее острые боли в животе, но когда я увидела, как мучается животное, я ударила ее, откуда только сила взялась — не понятно, а затем оттащила кормушки ото всех коней конюшни и, приведя ту девицу в чувство, попросту заставила ее проглотить немного того порошка. Нет, я не хотела ее убивать — я лишь хотела, чтобы она почувствовала то, что чувствовал конь, которому она хотела причинить боль. Кстати, я-то и оттащила ее к дому, позвала отца, оказавшего ей первую помощь, и Ленку, которая вместе со мной помчалась спасать жеребца.

Много подобных случаев было, слишком много. Когда, например, Машку, по возвращении к родным пенатам вещавшую исключительно на жаргоне, оскорбил наш работничек, обозвавший ее «тюремной подстилкой», короче говоря, шлюхой, я ему устроила ад на земле, взяв ружье отца и паля в его пятую точку солью. Гнала его таким вот образом до самого забора, а Машка смотрела на это действо с открытым от изумления ртом. Она не ожидала, что я встану на ее защиту. А я тогда, прогнав этого гада, просто подошла к Маше и сказала: «Забудь. Он идиот. Но если не хочешь, чтобы такое повторилось, чтобы какая-то тварь втаптывала тебя в грязь, возьми себя в руки. И следи за языком, потому что соли на каждую мразь, любящую протягивать язык в оскорблениях, не хватит». Тогда-то Маша и поняла наконец, что я ее простила за побег, и начала усиленно приводить речь в норму. Относительную… И тогда-то как раз она и признала, что в экстренной ситуации решения принимать буду я. Не из-за жестокости моей, нет. Просто потому, что когда ее сносит с катушек, она не соображает, что творит, и просто бьет обидчика, но довольно быстро остывает. А вот я… А что «я»? Я всегда соображаю, что делаю. Я никогда не убью человека — ведь я не имею права лишать его жизни. Но я причиняю боль тем, кто причиняет ее моим сестрам и тем, кто мне дорог, боль, равноценную той, что причинили они. Яд за яд, множество ударов за кошмарные воспоминания, соль за слезы, выступившие на глазах Маши, которая не могла доказать, что подстилкой она никогда не была и не будет… И никогда я не испытывала ни капли жалости или сожаления. А еще всегда доводила дело до конца и не «перегорала», как Ленка, обычно вспыхивающая, как спичка, но быстро отмахивающаяся ото всего, не «остывала», как Маша, которая, как только понимала, что причинила сильную боль, сразу прекращала избиение «жертвы». Я всегда планомерно делала то, что задумывала, вот и всё. Без сомнений, без сожалений. И я не считаю себя «маньяком» каким, потому что болью я не наслаждалась. Просто я считаю, что за всё надо платить. И они платили. Потому что Ада ждать — слишком долго. Но и я плачу за то, что делала. Каждый раз, когда меня предают, а я снова пытаюсь поверить людям…

Сколько раз в школе меня подставляли, предавали, закладывали учителям, если я теряла учебник или забывала сделать домашнюю работу? Не сосчитать. И никогда у меня не появлялось желания отомстить. Просто потому, что я абсолютно искренне считала и считаю, что за меня мстить не надо. Я этого не заслужила. Может, это и глупо, но именно это мне вбивали в голову с самого рождения. Однако когда обижают тех, кто мне дорог… До Машиного побега из дома я была жалким травоядным, не способным даже вступиться за сестер. Абсолютно забитой и никчемной. Но после ее ухода всё изменилось — условия моей жизни, мое мировоззрение и моя жизненная позиция, которая из «слушаюсь и повинуюсь» превратилась в «слушаю и повинуюсь, но лишь до тех пор, пока ты не перешел грань». Если грань переходили, пытаясь заставить меня сделать то, что я не хотела, я жестко и резко отказывала. А если ее переходили, причиняя боль дорогим мне существам, я просто причиняла им боль в ответ. Холодно, жестоко, но не с наслаждением, а словно пытаясь вбить в них простую истину: «Слабых обижать нельзя». Точно так, как сейчас вбивал эту истину Хибари-сан в моих обидчиков. Вот только никто и никогда не заступался за меня саму, ну, кроме Маши, но она это делала крайне редко, потому что просто не знала почти ни о каких моих проблемах. Зачем ее волновать? Чтоб за нож схватилась? А смысл?

Вот из-за всего этого я прекрасно понимала мужчин, избивавших перед моими глазами четверых студентов, понимала, что значит «защита, без оглядки на боль тех, кто причинил ее твоему другу». Но я не понимала раньше, каково это — быть тем, кого защищают, и исходя из реакции сестер (а защищала я всю свою жизнь только их да лошадей) я думала, что это нормально и не вызывает отторжения у того, ради кого людям причиняют боль. Я ошибалась. Потому что хоть я и не сочувствовала этим идиотам, на которых живого места не осталось, мне было безумно больно от того, что живому существу причиняют боль именно из-за меня. Потому что кто я такая, чтобы ради моей жизни портить жизни других людей? Правда, когда я сама причиняла людям боль, мне было на них абсолютно наплевать, и я не думала: «Какое я имею на это право», — потому что меня поглощала мысль: «Я должна защитить того, кто не может сделать этого сам». Глупо? Возможно. А возможно, и нет…

Но это всё лирика. А в реальности передо мной раскинулось Мамаево побоище. Двое мужчин, двое непримиримых врагов, просто пытались меня защитить, а потому совершали один и тот же поступок, который одобрить было нельзя, но я почему-то не была против. Ведь тех парней не собирались убивать. Только вот чувство вины у меня исчезать не хотело… Наконец, когда Глава Дисциплинарного Комитета «отчитывал» последнего из пострадавших, за моей спиной послышался напряженный голос Тсуны:

— Хибари-сан! И Вы туда же! Вы-то зачем всё это делаете?!

— Замолчи, травоядное, — процедил комитетчик. — Они нарушили дисциплину и принимали наркотики.

А, ну да. Кто о чем, а алкаш о вобле к пиву… Интересно, он не может придумать другую отмазку или ему просто лень? Склоняюсь к третьему варианту: он просто до безобразия упрямый…

— Они не принимали наркотиков, — возмутился Савада. — Это были иллюзии Мукуро!

— Принимали, — влезла я. — Они сами сказали, когда я к ним подходила. Дословно если: «Фига се, мы пыхнули травки». Так что это правда.

— Да мы больше не будем, честно, — прохрипел парень, висевший безвольным кулем в руках Главы CEDEF. — Никакой наркоты…

— Бесполезная трата времени, — хмыкнул Хибари-сан. — Этому детскому «никогда не будем» поверит только идиот.

— Хибари-сан! — возопил Савада, подбегая к комитетчику. — Мы не дома! Здесь Дисциплинарного Комитета никто ни бояться, ни слушать не станет!

— Не имеет значения, — безразлично ответил тот, нанося серию ударов, не лишавших наркомана сознания, но явно очень болезненных. — Силу и боль понимают все.

— Мукуро! — переключился Тсуна на другого своего Хранителя. — Ну хоть ты прекрати! Он и так без сознания!

— Зато я всё еще зол, — с усмешкой ответил иллюзионист и пнул свою жертву так, что та отлетела к забору.

— Да что ж вы творите? — простонала я, пинаемая острым чувством вины. — Уже достаточно! Сами как бандиты себя ведете! Вы же априори сильнее!

— Они могли дать сдачи, — не оборачиваясь, отозвался Хибари-сан. — Если они способны ударить человека, значит, способны и защититься от нападения. Если же их сил и способностей не хватает на победу над нападавшим, это их проблемы. И это не делает меня «бандитом». Я лишь показываю им, что чувствуют те, кого избивали они. Я лишь показываю им, что бывает с теми, кто нарушает дисциплину.