— Вы в норме? Уходите от проезжей части, скорее.

— Те чё надо, коза? — прошипел один из них и зло на меня воззрился.

— Ничего! — возмутилась я. — Это вам надо — вы только что чуть на проезжую часть не выбежали!

— Чё? — не понял другой и обернулся. В паре метров от него промчался автомобиль, и парни вздрогнули.

— Фига се, мы пыхнули травки, — протянул третий.

О как. Значит, они и правда были под действием наркотика. А это в свою очередь значит, что их точно отчислят. Даже не знаю, рада я или нет: с одной стороны, конечно, поступок Мукуро очень жесток, а с другой, я всё же испытывала облегчение, думая, что больше их не увижу. Ведь иллюзионист просто хотел мне помочь, и я была ему за это благодарна…

— Пошли отсюда, — бросил тот, кто на меня наехал, и они встали, а я помчала к сражавшимся на крыльце непримиримым врагам. И тут Мукуро, ухмыльнувшись и ставя блок трезубцем, заявил:

— А я-то думал, она тебе дорога, Кёя! Думал, что ты радеешь за дисциплину! А ты ставишь месть мне выше всего этого.

— Замолчи, травоядное, — процедил Хибари-сан, нанося серию мощнейших ударов тонфа, объятых пламенем. Слава валенку, наш универ находится на окраине города и пешеходов здесь встретить можно, только когда народ на лекции и с лекций идет, а то бы на такую аномалию, как Пламя Предсмертной Воли, уже толпа поглазеть сбежалась…

— Нет, не замолчу, — отступая, хмыкнул Мукуро. — Ты не считаешь, что стоит защитить ее от тех, кто регулярно ее унижает и избивает? — ну вот это он загнул! Они меня не каждый раз били… — Не думаешь, что эти наркоманы должны получить свое и быть отчислены, а?

И вдруг бой остановился. Хибари-сан опустил тонфа и отпрыгнул в сторону от иллюзиониста. Это еще что происходит? Я замерла, не добегая до ступеней, и оглянулась. Хулиганы, травившие половину студентов нашего ВУЗа, брели прочь от института по узкому тротуару, шедшему параллельно шоссе и граничившему с кованым забором универа, за которым росли редкие чахлые деревца.

— Наркоманы? — хмуро повторил слова Мукуро Хибари-сан, и я вновь посмотрела на тех, кто не считал себя членами Вонголы, но бился за нее. — Нарушали дисциплину?

— В точку, — усмехнулся иллюзионист, крутанув трезубец.

— Если хочешь ее защитить, используй не иллюзии, а собственные кулаки, — презрительно бросил Хибари-сан и начал спускаться по ступеням вниз. — Иначе это лишь действия из-под тишка, и они не вобьют в голову нарушителям, что их поступок заслужил наказание.

— А не боишься, что прохожие вызовут полицию? — ухмыльнулся иллюзионист, убрав реальную иллюзию трезубца.

— Нет, — безразлично бросил Хибари-сан и, спустившись, вдруг рванулся за теми парнями. Я в ужасе кинулась следом, предчувствуя скорый камикорос для тех четверых, но меня нагнал Мукуро и, схватив за локоть, тихо сказал:

— А знаешь, в чем-то ведь он прав. Народу здесь, на удивление, совсем нет, хоть и праздник, а потому я последую его примеру. Очень уж хочется познакомить свой кулак с их носами. А ты не лезь. Потому что убивать их никто не станет. Остальное — уже не твоя забота. Дай нам самим разобраться со всем.

Я растерянно посмотрела на иллюзиониста, а он усмехнулся, подмигнул мне и, сменив иероглиф «один» в правом зрачке на постоянный иероглиф «ад», помчал следом за Хибари-саном. Я подумала, что, возможно, он прав и мне не следует вмешиваться, но не последовать за ними я не могла и потому побежала за Мукуро, а, услышав знакомое: «Камикорос», — поняла, что избиение младенцев началось. Добежав до открытых ворот, я свернула влево, на тротуар, и увидела, что Фей со злющей-презлющей ухмылкой на губах пинает одного из моих обидчиков, свернувшегося в клубок на земле, а Хибари-сан, подняв за шкирку еще одного, наносит ему удары тонфа, читая странную лекцию о дисциплине, запрете на использование наркотиков и о том, что «женщин, не способных защититься, бьют только жалкие, никчемные травоядные, не заслуживающие права на жизнь». Двое оставшихся лежали в траве без сознания. Я, подбежав ближе к ухмылявшемуся Мукуро и злющему Хибари-сану, замерла на приличном расстоянии и негромко спросила:

— Может, уже хватит? Они и так в отключке почти все…

— Ты… — покосившись на меня начавшими заплывать глазами пробормотал тот, кого держал за ворот Глава Дисциплинарного Комитета. — Это твои дружки?.. Оттащи их…

— Ты ничего не понял, — процедил Хибари-сан, и парень вздрогнул. — Либо ты не трогаешь тех, кто не может постоять за себя, либо тебя забьют до смерти те, кто сильнее тебя.

За этими словами последовал сильнейший удар в живот, парень закашлялся и прижал руки к солнечному сплетению, а лекция, сопровождаемая физическими доказательствами теории, продолжилась. Мукуро же продолжал яростно пинать потерявшего сознание студента с ненавистью во взгляде и презрительной усмешкой на губах. А я, понимая, что всё равно ничего не могу поделать, молча кусала губы и отчаянно сжимала ручку целлофанового пакета, который каким-то образом всё это время умудрялась не выронить. Периодически жертва Хибари-сана теряла сознание, тогда он ее бросал, приводил в чувство следующую и повторял свою лекцию с самого начала новому «слушателю», а Мукуро иногда переключался с одного избиваемого на другого, причем причина была мне абсолютно не ясна.

Я смотрела на то, как из-за меня избивали четверых студентов, но… почему-то я им не сочувствовала. А еще я понимала своих защитников. Потому что вспоминала то, как сама всегда поступала в подобных ситуациях. Когда мне было пятнадцать, например, к нам на ферму заявился новый отцовский компаньон с сыночком, и отец велел мне развлечь семнадцатилетнего «папенькина сынка». Мы с ним поехали на конную прогулку, но по дороге наткнулись на Лену, спорившую с новым рабочим и доказывавшую, что приведения существуют. Тогда парень, ехавший рядом со мной, рассмеялся и назвал мою сестру сумасшедшей. До сих пор помню его крик: «Эй, ты, шизофреничка придурочная, скажи: „Бу!” — вдруг приведение появится?» Ленка сорвалась. Она что-то говорила, что-то злое, но я не помню точно, потому что не слушала. Для сестры это слово — самое страшное оскорбление, ведь родители всегда называли ее именно так, запирая в темном амбаре одну на всю ночь. И когда тот парень так ее обозвал, я поняла, что не могу остаться в стороне. В каком-то смысле, может, у меня даже сорвало тормоза, потому что я отчаянно хотела защитить сестру… Я не умею драться, я слабая, но боль причинить могу. Я попросту заставила коня, на котором он сидел, перейти в галоп, а затем столкнула с лошади и, спрыгнув следом, долго и упорно пинала его. Вот примерно так же, как Мукуро пинал того, кто избивал меня — с холодной ненавистью, со жгучим желанием причинить боль, с одной-единственной мыслью. «Тварь». Оттащил меня от парня тот рабочий, с которым спорила Ленка, а сама она тогда впервые в жизни тепло и искренне мне улыбнулась. А самым смешным оказалось то, что я при прыжке с лошади сломала руку, но совсем не обращала внимания на боль. Мне тогда на нее плевать было. Она потом навалилась — плотной черной пеленой, сменившей алую — ненависти. Но я так ни разу и не застонала. Не имела права, ведь слабость свою людям показывать нельзя. И не только из-за того, что отец меня к этому приучил, но и из-за того, что люди потом запросто могут на этих твоих слабостях сыграть.