— Ложись, — скомандовала я. — Даже если спать не хочешь, сидеть не стоит.

Мукуро усмехнулся и последовал моему «врачебному» (так и тянет сказать «ветеринарному»: из песни слова не выкинешь, как и из студенческого — наименование факультета) совету, а я спросила:

— Слушай, тебе хохолок лежать не мешает?

— Всё в мире относительно, — туманно изрек Туман и я, фыркнув, заявила:

— Если ты из-за меня ананас с головы убирать не хочешь, я тебе так скажу: Рокудо Мукуро, кончай дурью торговать, а то посадят! Во-первых, такой причесон мешает тебе лежать; во-вторых, стягивает волосы и не дает коже головы прийти в нормальное состояние, что тоже минус и твоему выздоровлению не поспособствует; в-третьих, друзей не стесняются, модник ты наш, Юдашкина на тебя нет; а в-четвертых, я тебе уже говорила, но повторюсь: тебе идет обыденный домашний вид, не обремененный излишествами моды, на которую повлияли Пикассо и Сергей Зверев!

Мукуро чуть удивленно на меня воззрился, а затем усмехнулся и хитро заявил:

— Ну давай, спасай меня от этой ужасно вредной и не идущей мне прически.

— «Редиска» ты, — хмыкнула я. — Вечно всё с ног на голову перевернешь!

— Оя, оя! Зачем же называть меня «нехорошим человеком»? Я всего лишь размялся в риторике!

— Чтоб Вас в древний Рим сослали, танцор на моих нервах!

— Я не танцую.

— Не умеешь?

— Не с кем.

В глазах Фея промелькнула грусть, и я с тяжким вздохом решила не заострять внимание на больной для него теме и осторожно попыталась стянуть резинку, удерживавшую ананас в боевой готовности. Резинка упрямо сползать не желала, а Мукуро ехидно ухмылялся, закрыв свои светофорные глазёнки и сложив лапки на груди, аки покойничек. Шипы нашего дикобраза налачены, что интересно, не были, но он очень хитро перекручивал их несколькими тонкими резинками, и я, распутывая сей Гордиев узел, думала: «И не лень ему каждый день утром и вечером эту фигню на башке наматывать-разматывать? Мазохист! Жертва моды!» Кстати говоря, отливавшие синевой черные волосы иллюзиониста были на удивление мягкими и шелковистыми, хотя издалека и впрямь выглядели как шипы, и это меня вгоняло в дикий афиг. Наконец, справившись с его прической, я зашвырнула резинки на стол и, расправив волосы нашей Феюшки по подушке, спросила:

— Мукуро, ты мазохист?

Бедный фокусник аж глаза распахнул от удивления, а я продолжила:

— На фига козе баян? Да чтоб такой лабиринт в волосах намутить, надо у зеркала минут тридцать простоять!

— Навыки приобретаются с опытом, — наставительно заявил Фей с хитрой ухмылкой. — А я эту прическу много лет ношу!

— И за сколько ее соорудить можешь?

— Минуты за три.

— Да ладно! — прифигела я, распутывавшая ее минут десять.

— Какая ты недоверчивая, — ехидно протянул Фей и получил щелчок в нос, который его вряд ли вразумил. Но продолжать дискуссию на тему «верю — не верю» мне не хотелось даже в шутку.

— Ну что, спать будешь? — сменила я неприятную тему на важную, всё же решив добиться ответа на этот вопрос, потому как мешать Мукуро мне не хотелось. Ему ведь надо было отдохнуть, а когда голова болит, сон — лучшее лекарство.

— Буду. Часов в десять, — заявил он с хитрющим прищуром. — А до тех пор надеюсь на компанию.

— Ладно, — покладисто согласилась я. — Тогда двигайся, а то мне так сидеть неудобно. За целый день брожения устала, как собака Павлова от опытов.

— Бедная собака.

— Не то слово.

Мукуро соизволил-таки сдвинуть свою бренную тушку к правому краю полатей, а я, скинув тапки и пиджак, уселась слева от него, опершись спиной об изголовье кровати. Правда, мне не сиделось: я почувствовала, что слегка подмерзаю, а потому решила не уточнять, от нервов это или от похолодания, и, ни слова не говоря, поднялась, обула тапки и ломанулась к себе. Хапнув собственное синюшнее теплое-претеплое покрывало, я с довольной лыбой вернулась к Фею, почему-то сидевшему на кровати и обувавшему башмаки.

— Куда? — возмутилась я.

— Это ты «куда»! — еще больше возмутился он.

— Ой…

Н-да. Вот вечно я так… Моя самостоятельность — бич окружающих порой, потому как адекватные граждане, не привыкшие, что о них заботятся, как о королях мира, и впрямь в жизни бы не подумали, что я могла свалить за одеялом. Правда, моим родителям иная мысль в голову бы в данной ситуации не пришла, разве что ее заменила бы мысль о том, что я помчала за вечерним чаем для них… Но это всё мелочи. Я положила покрывало на постель иллюзиониста и, потерев предплечья, сказала:

— Холодно. Я волновалась, что ты простудишься.

— Детский сад! — вынес вердикт всё еще возмущенный, но явно довольный Фей.

— Угу, — покаянно кивнула я, и иллюзионист заполз обратно на свою лежанку. Я осторожно укрыла его одеялом и уселась у изголовья кровати слева от закрывшего глаза и притворившегося спящим парня. Однако тот факт, что я села на одеяло, а не накрылась им, заставил Мукурыча глазки распахнуть и высказаться:

— Обо мне позаботилась, теперь о себе позаботься.

— Неудобно это, — поморщилась я.

— Точно детский сад! — фыркнул Фей, закатывая глаза. — Ты что думаешь, я на тебя кинусь, как голодный волк на олененка, если ты сменишь место дислокации?

— Нет, — фыркнула я. — Во-первых, ты на такое не способен, а во-вторых, я тебе, как женщина, до лампочки.

Ананас мне не ответил и лишь сверлил меня подозрительно мирным взглядом, ну а я забралась под одеяло, прислонилась спиной к подушке и, закрыв глаза, подумала, что в целом всё не так уж плохо, и если Мукуро и впрямь станет вторым моим другом в этой жизни, я буду только рада. Потому что не совсем уж он гадость… А может, и совсем не гадость…