Йохан говорил, что от Тивии до ближайшего домика для путников придётся идти не меньше семи часов. И Танатос очень надеется, что они доберутся до того домика раньше, чем бард совсем не сможет идти дальше. И что на их пути не встретится ни одного медведя, ни одного волка… И что не будет метели, которая погребёт их заживо под толщей снега… И что не встретится ни одного враждебно настроенного человека. Если бы Танатос мог, он бы молился.

Меливерт… Как примет их этот город? Не будет ли там кого из жрецов, способных разрушить всё, ради чего Толидо и Евискориа сбежали из застенок жреческой цитадели? Не поймут ли люди, что что-то не так? Не пустили ли жрецы уже для всех своих шпионов краткое описание нужных им людей? Не нужно ли срочно что-то предпринять?..

Бард едва волочит за собой свою мивиретту. Йохан всё рассказывает свои сказки. Про эльфийского князя, который запер всех своих дочерей в Вирджилисской цитадели из-за пророчества, когда услышанного им — пророчества о Сердце цитадели, девушки, которая единственная имеет власть сделать стены Вирджилиса нерушимыми, а сердца воинов — безжалостными к своим врагам, про семью оборотней и охотников на нечисть, ландграфов Ярвиненов, что имеют право судить всех и каждого в своём огромном уделе и во всей Нивидии, про солнечного бога, Арго, и про его пятерых жён и тысяче наложниц, от каждой из которых у него есть по несколько детей, про ночную деву-воительницу, умеющую ослеплять любого мужчину, чьё сердце ещё не занято любовью, про демона, которого даже собратья считают великим грешником, и сердце которого будет отдано земной женщине, прекрасной, словно самый красивый цветок, и холодной, как все льды Имештлэндии, про короля с сердцем из чистой стали, что станет императором снежной и жестокой страны, про ледяную женщину, которая является генералом Интариофа, про Изенбергскую крепость, в которой похоронен будет по пророчеству великий отступник и чернокнижник, которого будут помнить и бояться в веках, про Пустошь Героев, где хранится самый ценный меч во вселенной, которым будет повержен сей великий отступник и чернокнижник, про то, что как-то найдутся храбрецы, что сумеют зажечь солнце и звёзды, что посмеют дерзнуть и спасти всех, про то, что явятся как-то безумцы, которые обрушат нерушимые стены древних цитаделей, и, влекомые блеском золота и рокотом славы, погибнут в неравной битве, про то, что родятся когда-нибудь злодеи, что погрузят мир в бездну хаоса и поселят в сердцах людей злобу и войну… Йохан много чего говорит. Танатос усмехается и думает о том, что в такие бредни ни один дурак не поверит.

— Что же твои герои не зажигают солнце? — язвительно спрашивает Толидо. — Чего они ждут? Так холодно… Могли бы они и поторопиться!

Йохан обиженно замолкает. И Танатос почти жалеет о своей несдержанности. Ну чего стоило промолчать? Пожалуй, барда это действительно обижает. Наверное, как обижает каждого человека, который верит во что-то всем своим сердцем, когда кто-то начинает их в этом разубеждать.

Танатос и раньше замечал, что люди раздражаются или расстраиваются, если рассказать им что-нибудь, что не вписывается в их мировоззрение. И хорошо ещё, что Эрментрауд не считал его после этого еретиком, которого следовало бы сжечь на костре за инакомыслие. Да… Тан никогда ещё не задумывался об этой стороне вопроса. И хорошо, думает бывший послушник. Хорошо, что эта мысль никогда не приходила ему в голову. Потому что иначе, возможно, наставник действительно считал бы его еретиком, а не идиотом.

И пусть Йохан молчит, думается Толидо. Так только легче идти. Хотя, наверное, не стоило так говорить… Йохан не хотел ничего дурного, да и люди в основном верят в легенды и пророчества. Разве бард виноват в том, что орден отучил Танатоса верить во всю эту несусветную чушь? В том, что, когда тебя постоянно бьют и морят голодом, сложно ждать неизвестных героев и храбрецов. Пусть Йохан молчит сколько угодно. Это его дело. Только его. Пусть молчит сколько угодно. Танатос не скажет ему больше ни единого слова, если барда так обидело невинное замечание о том, что именно Тан думает обо всех этих дурацких легендах и пророчествах.

— Ещё чуть-чуть, Хелен, — говорит девочке бывший послушник, чтобы как-то нарушить повисшую в воздухе неловкую тишину. — Дошли же мы до Тивии. И не замёрзли там. Значит, и до Меливерта дойдём.

Девчонка, как ни странно, слушает его и просто кивает. Не закатывает истерики, не всхлипывает тихонько себе под нос — просто кивает и послушно плетётся вместе с ним. Впрочем, порой она весьма неодобрительно поглядывает на Тана, но не обращать на её недовольство внимание! Девчонки всегда дуются, как что не так, как им бы хотелось. И ревут, когда что-то не нравится им слишком сильно.

Танатосу хочется сказать, что Хелен ещё повезло — отец любил её. И пожертвовал ради неё жизнью. А Толидо продали в орден, как какую-то индюшку или поросёнка. И это противно. Ужасно противно и обидно. Потому что Тан себя не чувствует ни индюшкой, ни поросёнком… И в принципе не желает быть существом такого рода.

— Нам бы белку поймать, — говорит вдруг Йохан, — или ещё какое животное. Да хоть крысу. Я тогда смогу приготовить из неё похлёбку.

Его голос слишком тихий. И хриплый. Должно быть, это непросто — постоянно петь на таком холоде. Петь всякую чушь о героях старины, великих свершениях и битвах, о чудовищах и невиданных зверях… И слушать постоянные насмешки. Со стороны таких людей, как Танатос Толидо. Или ловить равнодушные взгляды таких людей, как Хелен Евискориа.

Мысль о похлёбке, однако, перекрывает все остальные. Есть… Так хочется есть… И для этого Танатос готов на что угодно. Даже самому стать вендиго. Этим вечно голодным духом… Если хорошенько подумать — у бывшего послушника с этими чудовищами немало общего. Взять хотя бы голод. Вечный, постоянный, неустанный голод… Неутолимый… И Танатос Толидо вряд ли брезговал бы той пищей, что пристала для вендиго — для монстра, которого все так боятся. Должно быть, жизнь в ордене наложила на него свой отпечаток — мальчику скорее было дело до того, не съедят ли его самого, нежели на все условности и приличия. А, возможно, он просто был такой тварью с самого начала, просто не подозревал об этом. Впрочем, люди обычно и не подозревают, насколько они плохи. Да и не хотят что-то знать. А орден открыл это ему…

— Возможно, я смогу кого-нибудь поймать, — пожимает плечами Танатос. — В ордене я иногда ловил крыс…

Хелен говорит что-то о том, что есть крыс слишком противно, что надо ловить кого-то другого… И Толидо едва не усмехается, что пусть в таком случае она не ест похлёбку. Им с Йоханом достанется больше. Танатос обещал, что выведет девчонку из подземелий и сделает всё для того, чтобы спасти её — и себя — от преследований жрецов. Но ни слова в уговоре с её отцом не было, что Хелен не может помереть голодной смертью. В конце концов, не с ложечки же бывшему послушнику её кормить! Хелен Евискориа не два года, чтобы она не могла поесть самостоятельно.