А уже под утро он спросил меня:

– Эмеральда, а ты задумывалась, что будет потом? Когда закончится наша небольшая игра?

Не задумывалась. До того, как он спросил, не задумывалась. Но с тех пор эта мысль ни в какую не выходит у меня из головы. Действительно, что будет потом? Допустим, издам я еще одну книгу о том, что было здесь. И что? Предполагается, что я просто выброшу все это из головы? Забуду? Найду себе нового вдохновителя? Но я не хочу! Я вообще не хочу отсюда уходить. Никогда. До этого я еще нигде не чувствовала себя настолько нужной. Словно, проплутав по миру невесть сколько лет, я наконец-то вернулась домой. Оскар и его дом сожрали меня с потрохами.

Книга почти не пишется. Весь мой начальный запал иссяк давным-давно, и мои теперешние потуги совершенно никуда не годятся. И я знаю причину. Это не потому, что это место больше меня не вдохновляет, скорей уж наоборот вдохновляет слишком сильно. Просто я не хочу, чтобы кто-то об этом знал. Знал о моих чувствах. Они только мои. И я хочу, чтобы так и оставалось. А при мысли, что мне придется делиться ими с кем-то, пусть даже и с моим вымышленным персонажем, я испытываю почти физическую боль. Поэтому я не могу ничего написать, пусть даже и для себя. Не хочу, чтобы все это, подобно прочему, стало очередной главой моей жизни. Она слишком важна.

Но при этом я не могу не понимать, что долго это не продлится. Счастье не бывает вечным. И пусть даже мое нынешнее состояние нельзя назвать счастливым, для меня нет лучшей награды, чем вновь ощутить все краски жизни. Пусть даже и на короткое время.

Танец Феи заканчивается, сменяясь главной темой “Лебединого озера”, и эта печальная, пробирающая до мозга костей композиция, пожалуй, лучше любых слов отражает состояние моей души.

Почему все не может просто остаться, как есть? Разве счастье – это преступление? Почему всё непременно должно измениться? Возможно, не сегодня, не завтра и даже не через неделю, но всё равно должно.

Родители спохватятся, что я пропала, и начнут поиски. Я не могу их винить за это. Пропади мой ребенок, я бы наверное тоже стала его искать. Но если бы я знала, что моему ребенку там, в неизвестности, также хорошо, как мне сейчас? Стала бы я тогда искать? Или оставила бы все, как есть? Не знаю. Но так не хочу, чтобы они вмешивались. Им не понять, что для меня находиться здесь и есть самое большое счастье. Для них этот дом будет всего лишь братской могилой тех несчастных молодых людей, что стали шедеврами Оскара. И по-своему они, конечно, правы, но… Но для меня этот дом, пожалуй, лучшее место на свете, кто бы что ни говорил и как бы иначе ни считал.

– О чем думаешь? – спрашивает Оскар.

– О том, что ты спросил сегодня ночью, – уточняю я. – О том, что я думаю о своем будущем.

– И?

– Я ничего не думаю, - качаю головой я, смотря в пространство перед собой и почти не слыша музыки. – Я не могу ничего представить. Просто не вижу будущего. Возможно, даже просто боюсь, что если уйду отсюда, то какая-то часть меня все равно останется здесь.

Он ничего не говорит в ответ, а у меня в мыслях такой хаос, что я никак не могу ухватить за хвост нужную.

– Глупо, да? – наконец, говорю я, поворачиваясь к камере. – Я боюсь того, чего не может быть. Я ведь никогда не уйду отсюда. Даже если захочу, ты ведь все равно меня не отпустишь.

– Я ведь с самого начала говорил, что придет момент, когда ты не захочешь уходить отсюда, – напоминает он. – Я никогда не удерживал тебя здесь силой. Когда ты оставалась одна, у тебя было множество возможностей уйти, но ты их игнорировала. Загляни в себя чуть глубже, и сама убедишься, что духом ты уже принадлежишь мне и моему искусству.

– Не нужно никуда заглядывать, всё и так на виду.

Хм, почему же это прозвучало с такой непонятной горечью? Ведь это правда.

– Но я все равно не готова стать частью твоей коллекции, – мои губы выдают жалкое и кривое подобие улыбки. Я все еще помню условия нашей идиотской игры, с которых все началось. – Просто… позволь мне еще немного побыть здесь. Не отпускай меня никуда. Ладно?

– Желание гостя – закон для хозяина, – по голосу слышу, что он улыбается, и почему-то мне становится легче. Даже моя улыбка становится вполне искренней, а не маской, появившейся только потому, что в такой момент мне положено улыбаться.

С невероятной легкостью на душе я беру из шкафа коробок спичек и один за другим сжигаю исписанные листы в стоящей на журнальном столике пепельнице. Все это бред. Все, что я написала. Сколько бы я ни пыталась, я никогда не смогу написать эту книгу. История, способная стать настоящим шедевром, так и не будет описана на бумаге. Я напишу ее на хрупкой ткани реальности и только для себя. Только я проживу и прочувствую ее от и до.

– Хочешь потанцевать, Эмеральда? – вопрос Оскара врывается в мой мыслительный процесс, как раскаленный нож в масло.