Односельчане часто говорили дедушке:

— Не подмешиваешь ли ты, Олексан, меду в свой родник? Уж больно сладкая в нем вода. Вон на верхнем конце деревни тоже есть родники, да разве ж их воду сравнишь с твоей!

На это дедушка обычно отвечал:

— Каждый родник, если за ним ухаживать с открытым сердцем, отблагодарит чистой и вкусной водой.

Однажды дедушка рассказал мне, как он возвращался домой с гражданской войны. До станции Сюгинской довез его поезд, а оттуда до Чожгурта он добирался пешком. Вот уже и Кватчинское поле прошел, и лес, наконец вдали показался Чожгурт. И тут, когда до родного дома оставалось всего ничего, вдруг почувствовал солдат, что нет у него больше сил: раны заныли, ни рукой ни ногой двинуть не может, вот-вот упадет посреди дороги. Но вспомнил он о своем роднике и побрел к нему из последних сил. А как напился родниковой воды да умылся — куда и усталость подевалась! Будто не было за плечами тяжелых лет войны.

С молодцеватой выправкой, как и полагается красноармейцу, прошагал по деревне до своей избы, где ждала его молодая жена — моя бабушка.

С тех пор еще сильнее полюбил дедушка свой родник.

Мое детство прошло не в Чожгурте, а в соседней деревне, где мы жили с матерью и сестрой. Но каждую субботу отправлялся я с ночевкой к дедушке и бабушке. Летом ходил пешком, зимой — на лыжах.

Первым делом — так уж приучил меня дедушка — бегу, бывало, к роднику, который не пересыхал в самую жару, не замерзал в лютые морозы. Напьюсь вдосталь, потом иду к электростанции, где работал дедушка: он пилил и колол дрова для локомобиля, который подавал электрический ток в дома колхозников, на мельницу и шерстобитку.

Заслышав мои шаги или поскрипывание снега под моими лыжами, дедушка поднимает голову, поправляет сползшую на глаза лохматую шапку и говорит приветливо:

— A-а, внучек пожаловал! Вот и хорошо! Не озяб? А то зайди в кочегарку, погрейся.

— Нет, дедушка, мне не холодно, лучше я тут, возле тебя, побуду.

— Ну, побудь, побудь… Да я уж скоро управлюсь, пойдем домой обедать. Бабушка давеча воды на чай принесла.

— С родника?

— А то откуда же? Мы для чая другой воды не признаем. Ты, внучек, навестил ли нынче родник?

— От родника иду!

— Это хорошо. Никогда не забывай о нем. Я ему сердце отдал, и останется он вам, молодым, на память обо мне, когда меня на свете не станет. Понял?

Я киваю молча: мне горька мысль, что когда-нибудь моего дедушки не будет на свете.

Прошли годы. Дедушки давно уже нет. Я часто его вспоминаю, вспоминаю и родник. А вот приехать из города, навестить дорогие мне места все как-то недосуг…

«Сейчас напьюсь из дедушкиного родника, умоюсь, как бывало», — думал я, выходя на крутой высокий берег.

Глянул вниз — и чуть не вскрикнул от удивления. Там, где раньше текла неширокая торопливая речка, теперь сверкал под солнцем большой пруд.

«А дедушкин родник? — подумал я в смятении. — Неужели ушел под воду? Не может быть!..»

Но, видимо, так оно и было: я отчетливо помнил, что над родником росли две молоденькие пушистые елочки, а теперь их нигде не было видно; значит, затопило вместе с родником…

Настроение у меня сразу упало. Как же так? Выходит, не только самого дедушки нет на свете; не осталось и родника, которому он отдал свое сердце…

Я опустился па траву и долго смотрел на спокойную гладкую воду пруда, по которому плавали утки и гуси. Смотрел и с горечью думал об односельчанах дедушки, которые не сумели или не захотели сохранить память о нем.

Вдруг я увидел, что от деревни в мою сторону идет мальчишка с большим зеленым чайником в руках.

Когда он приблизился и, по деревенскому обычаю, поздоровался с незнакомым человеком, я спросил:

— Давно у вас пруд?

— Четвертый год.

— Что же, и рыба есть?

— А как же! Колхоз карпов разводит. Рыбы много.

— Это хорошо, — сказал я и вздохнул. Потом спросил: — Далеко ли ты с чайником?

— На Олексанов родник. Мы другой воды для чая не признаем.

Дедушкины слова!..

— Олексанов родник?! Разве его не затопило? — я кивнул на пруд.

— Нет! Люди не позволили.

— Как так? Расскажи-ка.

Обстоятельно, как взрослый, мальчишка стал рассказывать:

— Решили у нас пруд делать. Было общее собрание, говорили, что карпы выгодное для колхоза дело. Ребятам тоже было интересно про рыбу послушать — со всей деревни набежали. Только ничего особо интересного мы не услышали, потому что затеялся спор часа на два: кто говорит, что надо делать запруду выше деревни, кто кричит, что ниже. А один нашелся — его Мишкой Кочаном кличут, потому что у него голова на капустный кочан смахивает, — так этот Мишка знаете до чего додумался? Говорит: надо запруду против самой деревни сделать, тогда, мол, не придется на пруд далеко ходить, под боком будет. Но люди сказали: нельзя, там Олексанов родник, он всю деревню поит, да и не годится рушить память о хорошем человеке.

— А ты сам-то помнишь ли дедушку Олексана? — спросил я мальчишку.

— Помню маленько, — ответил он и добавил: — Он ведь мой прадед.

— Как? — изумился я. — Постой, постой, тебя как зовут?

— Матвеем.

— А отца — Валентином?

Теперь удивился мальчик:

— Да, а вы откуда знаете?

Я рассмеялся:

— Да ведь я твоему отцу двоюродный брат, твой, стало быть, дядя. Я тебя маленьким помню, а ты вон какой вырос — не узнать. В какой класс ходишь?

— В четвертый.