Около стены стоял длинный стол с аппаратурой, вертелись катушки, перематывая магнитную ленту, дежурный оператор, прижав наушники ладонями, прослушивал запись. Сбоку сидел Эрнест Канихен. Увидев вошедшего коллегу, он приветственно помахал рукой, сложив большой и указательный пальцы в кольцо.

– Все? – снимая фуражку, полуутвердительно спросил Клюге.

– Болтают, – равнодушно отозвался Канихен, затянувшись сигаретой. – Чего им еще делать?

Подвинув свободный стул, Клюге присел рядом с оператором и взял свободную пару наушников.

– Не выйдет отсюда никто, а помирать мне теперь еще страшнее будет, – донесся до него тихий голос. – Теперь и я стану мучиться, что не могу передать...

– Это молодой? – откладывая наушники, спросил Клюге у оператора. Тот кивнул.

Все так же крутились большие бобины с пленкой, шелестел на записи голос узников камеры смертников.

– Чертовски плохо слышно, – приминая в пепельнице окурок, доверительно пожаловался Канихен. – Шепчутся, подлецы, ползают как воши, из угла в угол нар, не сидится им на одном месте, а микрофоны не могут все уловить.

Клюге задумчиво побарабанил пальцами по крышке стола, наблюдая за оператором, менявшим кассеты на аппарате – техника еще несовершенна, но она во многом помогает в работе, однако, как и прежде, приходится больше полагаться на людей. Люди, люди, с той и с этой стороны, со своими заботами и судьбами, планами и мечтами, всем им чего-то надо, куда-то они стремятся, чего-то хотят, и столько приходится потратить сил, пока загонишь их в заранее предназначенную западню. Утомляет! Но уж коли загнали, то пусть не думают вырваться!

– Ничего, – он потер лицо ладонями, – технику страхуют. Устал я, Эрнест, плохо сплю, да еще стоит дурацкая погода: слишком рано начинается весна, слякоть, ветер, сырость... Как ты тут выдерживаешь, в этом подвале? Не схватил ревматизм?

– Я выхожу подышать, – ухмыльнулся Канихен, – да и потом, скоро конец.

– Э-э, – отмахнулся Клюге, – когда кончится одно, обязательно начнется что-нибудь другое. Я сейчас поднимусь в кабинет начальника тюрьмы и прикажу привести туда «Барсука». Если выяснится, что дело действительно идет к концу, то распорядись освободить второй коридор.

– Да, я позвоню, – кивнул на внутренний телефон, Эрнест. – Хорошо бы закончить с этим поскорее. Надоело. Как только ребята здесь сидят месяцами?

Он небрежно похлопал по плечу оператора, ответившего ему бледной улыбкой – поглощенный прослушиванием и записью, не снимавший наушников, он не слышал, о чем говорят.

– Там чисто? – показал пальцем на потолок Клюге.

– Проверено, – заверил Канихен. – Батареи парового отопления давно срезаны, печи в камере разобрали еще поляки, а парашу просто выставляют за дверь. Противно, но ребятам каждый раз приходится ее всю проверять, чтобы не спрятали записок. Вот уж у кого дерьмовая работа!

– И так кругом дерьмо, – скривил губы Клюге. – Хорошо, по трубам они не могут перестукиваться, а стены?

– Стены, – фыркнул Эрнест. – Наверху крыша, под ними следственный кабинет. С одной стороны камеры лестничный марш, а с другой – склад тюремного имущества. Кроме того, из их отсека вывели всех заключенных и за каждым, отправляемым на допрос из камеры, внимательно следят, чтобы не попытался что-либо сказать, крикнуть или бросить записку. Можешь не волноваться, я уже подробно докладывал обо всем оберфюреру.

Клюге тяжело поднялся, надел фуражку, немного постоял, о чем-то раздумывая, но, видимо, приняв решение, направился к выходу. У двери он обернулся:

– Не забудь про второй коридор.

Канихен сделал обиженное лицо и снял трубку внутреннего телефона. Хлопнула тяжелая дверь, и Клюге отправился в обратный путь из подвала.

Стоя у зарешеченного окна в кабинете начальника тюрьмы, Клюге, брезгливо сморщившись, разглядывал двор: он никогда не любил посещать тюрьмы, концлагеря и полицейские участки – все они тягостно и противно отдавали казенщиной, словно оставляющей на тебе свой незримый налет, от которого потом долго не удается отмыться. Особенно отвратительно чувствуешь себя в лагерях, когда чадят трубы печей крематориев, извергая жирный черный дым с приторно-сладковатым запахом, который впитывается в одежду и преследует тебя даже спустя несколько дней.

Да, противно, но необходимо. Кто-то же должен брать на себя эту нелегкую работу и ответственность, чтобы другие могли спокойно заниматься своими делами?

Тюремный двор ему не нравился – прямоугольный, заасфальтированный, он одним концом упирался в глухую стену здания. Нет, поляки не знали, как надо строить образцовые тюрьмы: в глухой стене даже нет вмурованных крюков для повешения или свинцовых пластин для расстрелов. И разве такой должен быть плац? Надо бы осмотреть и дворик для прогулок, разгороженный стенками и забранный сверху частой сеткой, но это ни к чему, только зря тратить время – никого из тех, кто интересовал шарфюрера, выводить на прогулку не будут. Никогда.