Остановившись в тени деревьев, Греков видел, как отошли ненадолго в сторону могильщики, давая возможность родным и знакомым проститься с покойным; священник прочел молитву, заколотили крышку гроба. Одна из старушек тонко всхлипнула, прижав к глазам маленький платочек.

Могильщики споро заработали своими лопатами, и вскоре над Воронцовым вырос небольшой холмик из рыжей глинистой земли. На него положили цветы. Собравшиеся немного постояли, скорбно опустив головы, и потихоньку потянулись к воротам.

Могильщики, получив от родственников деньги, забросили лопаты на плечо и пошли по дорожке в глубь кладбища – у них были свои заботы.

Дольше всех у свежего могильного холмика задержался Черников, но вот и он медленно направился к выходу. Федор подождал его, стоя на тенистой аллее.

– Ты пришел… – словно что-то утверждая, не поздоровавшись, сказал Анатолий, увидев его. – Я знал, что ты придешь.

Они пошли рядом. Журналист провел рукой по лицу, как будто стер с него налипшую паутину.

– В последнее время живу как в дурном сне. Веришь, Федя? Так и кажется, что скоро проснешься, и все опять будет нормально, словно не было ничего этого: ни больницы, ни кладбища… Я любил его, понимаешь, любил. В детстве старался ему подражать, быть на него похожим и жутко страдал от того, что не учусь в кадетском корпусе, не ношу черного мундира с погонами и панталон с лампасом, не знаю, как правильно поворачиваться – через правое плечо или через левое, не получаю увольнения и не могу презрительно сказать ни о ком: "штафирка!" Это я сам был для него штафиркой. Как же обидно… Он даже не знал, что был моим кумиром, каким бывает старший для младшего. Со временем многое изменилось, я сам сильно изменился, он тоже, жизнь вокруг нас изменилась, но это чувство детской любви и привязанности к нему осталось… Говорят, он храбро воевал. Ты знаешь, в шестнадцатом году мне удалось навестить его в госпитале, после ранения. Наверное, только тогда я и понял, что все детское ушло и никогда больше не вернется. Никогда…

– Да, он был смелым офицером, – Федор достал портсигар, предложил папиросу Анатолию. Тот взял. Закурили. – В империалистическую мы воевали в одной роте на Западном фронте. Он командовал ротой, а я был в ней рядовым.

– Вот как? – пораженный Черников даже приостановился. – Ты никогда раньше не рассказывал мне об этом.

– Не было случая. Да и не знал же я, что бывший штабс-капитан Воронцов твой дальний родственник… Ты хотел поговорить со мной?

– Может быть, сейчас и не время, но надо тебе сказать: я думаю, что Андрея, то есть Воронцова, убили, чтобы он не выдал какого-то бывшего офицера-артиллериста, кажется Николаева.

– Откуда ты узнал об этом?

– Андрей рассказал мне о Николаеве, когда мы ехали в больницу. Сначала я не придал значения его словам, думал, бредит. Доктор говорил, что у него было сильное отравление. Но потом, когда увидел… там, в палате. У Воронцова, незадолго перед моим приходом, был в гостях этот Николаев. Еще Андрей сказал мне о каких-то похищенных иконах.

– Что? Давай присядем, – Федор подвел Черникова к лавочке у ограды кладбища. – Расскажи-ка подробнее.

– Но я не знаю подробностей. Андрей говорил про артиллериста и его знакомого, некоего Николая Петровича. Он и артиллерист Николаев украли ценные иконы. Воронцов ни в чем не виноват, он сам мог прийти к вам, если бы они не убили его. Несмотря ни на что, он остался честным человеком. Я верю в это.

– Толя, Николай Петрович Назаров известен под кличкой Святой Антоний. Ворюга с дореволюционным стажем – хитрый, жестокий и опасный, очень опасный. Мы только недавно установили, кто занимается ограблением церквей, потому что задержали знакомую твоего Андрея, цыганку Ангелину. Она была с одним из бандитов в кабаре «Нерыдай». Ты какие-нибудь подробности про этого Николаева знаешь? Что еще успел Воронцов тебе рассказать?

– Ничего… – покачал головой Черников. Поднял прутик и начал чертить узоры на сухой земле. – Когда я его вез, он был очень плох. Может, именно Николаев и отравил его?

– Говоришь, он был у Воронцова незадолго до твоего прихода? А ты с ним случайно не мог встретиться по дороге? Вспомни хорошенько, никого не было на лестнице или во дворе, около подъезда, когда ты пришел?

– Нет… Хотя постой… Не знаю, право, то ли это, что ты от меня хочешь, но когда я шел в тот вечер к Андрею, увидел на улице, недалеко от дома, где жил Воронцов, показавшегося мне странно знакомым мужчину. Потом долго вспоминал, где и при каких обстоятельствах мы с ним познакомились. Мучился, но вспомнил.

– И где? – заинтересованно спросил Федор.

– Весной шестнадцатого года в поезде, когда ехали из Москвы в Питер. Как раз перед этим я навещал Андрея в госпитале. Помню, в одном вагоне с нами ехал некий развеселый купчик. Пригласил нас к себе в купе, коньяку выпили. Я с ними еще повздорил из-за чего-то. Не помню сейчас предмета спора. Ушел потом спать, а они играли в карты. Купчик, по-моему, сильно продулся.

– Ну и ты остановил этого знакомого, поговорил с ним?