Ротмистр, позванивая шпорами, отошел к окну, открыл форточку. Синие пласты табачного дыма потянулись полосами навстречу потоку свежего воздуха.

– Ваше мнение, подпоручик? По традиции начнем с младшего по званию, – мягко улыбнулся подполковник, блеснув золотой коронкой.

– Я… Я не знаю, господа, – подпоручик вдруг растерялся.

Еще вчера, узнав, что назначен в состав военно-полевого суда, должного осудить дезертира, избившего фельдфебеля и подозреваемого в связях с большевиками, он думал твердо предложить расстрелять его. Или повесить.

Сегодня, увидев этого человека – усталого, с запавшими от бессонницы глазами, какого-то очень обыкновенного, он неожиданно ярко представил, как того выведут, дадут лопату, чтобы вырыть могилу самому себе, завяжут глаза… Залп!

И это все будет от его слова? Но как же присяга?

– Не знаю, господа… – повторил он, – может быть, его следует казнить?

Последние слова прозвучали как-то по-детски нерешительно, и подпоручик обиделся сам на себя, но, с другой стороны, язык не поворачивался сказать: „расстрелять“ или „повесить“.

Ротмистр, повернувшись от окна, насмешливо – или так показалось? – посмотрел на него.

– Среди солдат постоянные брожения… Потери велики. Полагаю, господа, что каторжные работы будут вполне, так сказать… – ротмистр ловким щелчком выбросил окурок папиросы в открытую форточку. – Каторга без срока!

– Да, трудное положение, – подполковник прошелся по скрипучим половицам. – Командующий фронтом не так давно высказывал недовольство слишком частыми смертными приговорами. Да и брожения, господин ротмистр прав. До чего дошло, братаются с немцами! Представляете? И тыл неспокоен. Хотя, когда одним большевиком меньше… Но вчера я виделся с начальником местного жандармского отделения. Не очень люблю этих господ, но что поделаешь, – он развел руками, – приходится… В городе тоже есть большевики. Так-то! М-да… Сейчас, к сожалению, не четырнадцатый и даже не пятнадцатый год… Видимо, действительно не стоит излишне обострять. Должен согласиться с ротмистром. Вы будете настаивать на своем, подпоручик?

– Нет-нет, господин подполковник…

– Прекрасно. Благодарю вас, господа офицеры. Итак… – он подошел к столу, взял лист бумаги, заглянул в него, обмакнул перо в чернильницу и, держа его над листом, поднял глаза на членов суда. – Приговариваем рядового Грекова к бессрочной каторге?

Перо, разбрызгивая чернила, быстро пробежало по бумаге. Подполковник выпрямился и подал ручку ротмистру. Тот поставил под приговором свою витиеватую подпись.

„Вот и все, – уже подписавшись, подумал подпоручик. – Может, так и к лучшему? Не привелось, к счастью, стать палачом, хотя и невольным…“

1917 год начался стачкой в память Кровавого воскресенья – девятого января. [4] В стране крайне обострилось положение с топливом, сырьем для промышленности, почти прекратился подвоз продовольствия в Петроград и Москву. Еще более усилилась безработица.

Выступление питерских рабочих, посвященное двенадцатой годовщине расстрела рабочей демонстрации 1905 года, стало самым крупным пролетарским выступлением за время Первой мировой войны – в стачке участвовало около ста сорока пяти тысяч человек. В Выборгском, Нарвском и Московском районах столицы не работали почти все предприятия. Рабочие петроградских Александровских мастерских устроили демонстрацию, пройдя несколько кварталов Петербургского шоссе с пением „Вы жертвою пали…“, но демонстрация, встреченная казаками и конными городовыми, была разогнана. Другая группа демонстрантов шла по Выборгскому шоссе, где к рабочим присоединились солдаты Петроградского гарнизона.

„Жива и не умрет среди рабочих память о царском преступлении 9 января 1905 года, – писали в своей листовке московские большевики. – Тысячи рабочих освятили этот день своей кровью…“

По призыву Московского комитета партии большевиков 9 января 1917 года свыше тридцати тысяч рабочих прекратило работу и вышло на улицы Москвы, но многотысячная демонстрация москвичей на Тверском бульваре была разогнана конной полицией. Демонстрации прошли также в Нижнем Новгороде и Баку.

Петроградское жандармское управление доносило:

„Идея всеобщей стачки со дня на день приобретает новых сторонников и становится популярной, какой она была в 1905 году…“

Четырнадцатого февраля, в день открытия Государственной думы, в Петрограде проходит новая демонстрация рабочих. Восемнадцатого февраля забастовали путиловцы, двадцать второго февраля бастуют рабочие почти всех крупных предприятий, двадцать четвертого февраля бастовало уже около двухсот тысяч рабочих. Демонстранты несли лозунги: „Долой царя“, „Долой войну“, „Хлеба!“

Из листовки Петербургского комитета партии большевиков, изданной 25 февраля 1917 года:

„Надвинулось время открытой борьбы. Забастовки, митинги, демонстрации не ослабят организацию, а усилят ее. Пользуйтесь всяким случаем, всяким удобным днем. Всегда и везде с массой и со своими революционными лозунгами. Всех зовите к борьбе. Лучше погибнуть славной смертью, борясь за рабочее дело, чем сложить голову за барыши капитала на фронте или зачахнуть от голода и непосильной работы. Отдельное выступление может разрастись во всероссийскую революцию, которая даст толчок к революции и в других странах.