К ним приближался двухметровый худощавый мужчина, с короткой седой стрижкой, с твердым взглядом серых глаз с прищуром. На плече он держал здоровенное бревно, а в правой руке топор. Андрей, как завороженный, смотрел на эту загорелую жилистую руку.

— Здравствуйте, Дмитрий Платонович! Я утром была у вас во флигеле, но вас не видела.

— Доброе утро, Иришка. Я рыбачил спозаранку, — голос у Платоныча был басовитый и добродушный.

— Здравствуйте, меня зовут Андрей.

— Здравствуйте. Дмитрий. Честь имею, — ответ был суховат, но лицо стало приветливей. Он двинулся дальше.

— Впечатляет охрана? — Гордо спросила девушка.

— Вполне. Еще один вопрос. Все это хозяйство требует средств?

— Да все просто: зарплаты, пенсии, экскурсии, мэрия выделяет крохотные средства на ремонтные работы. Натуральное хозяйство, в конце концов. Вот Верочка предложила построить в парке еще один флигель с большой крытой террасой для отдыха и творческих занятий питерских интеллектуалов. Такое небольшое «Переделкино» и «Комарово» в перспективе. Кстати, бревно Платоныч тащил туда. Строит один.

Обед прошел в теплой дружеской атмосфере. Стороны обменялись несколькими фразами о прочитанном. Ириша сказала, что у Андрея Петровича определенный литературный талант и спросила у него разрешения дать почитать повесть бабушке.

— Конечно. Но предупреждаю, что я — не Чехов, — сказал с опаской Андрей Петрович.

— Это ничего, — усмехнулась пани Мария, — что-то тревожное было в этом гении. И его пресловутая деликатность, как тонкая поющая стрела, направленная прямо в сердце. Я люблю из наших Тургенева и Набокова.

— Бабуля — литературный критик, была главным редактором одного «толстого» питерского журнала, сама писала, поддерживала молодые дарования… Давно, в 60-70-е годы…

— Да, да, помню за публикацию в журнале эссе об образности в творчестве Бунина и Набокова получила строгий выговор, а за поддержку Иосифа Бродского «выперли» окончательно.

Но в литературный диспут Андрею вступать не хотелось. Вспомнил, что все в этом писательском террариуме зыбко: Евтушенко будто тоже поддержал Бродского, за что высокомерный нобелевский лауреат ответил «нерукопожатием».

После паузы Мария Родиславовна решила поменять тему разговора:

— Вас, Андрей Петрович, внучка еще не знакомила с хозяйством Анны Никитичны и ее мужа? Там, во флигеле, райский уголок и у Иришки…

— Ах, бабуля, не рассказывай! Я потом сама покажу. А Платоныча сегодня видели в саду.

После обеда все разошлись по своим комнатам. Андрей заглянул в библиотеку, взял томик Пастернака и улегся на диван. Чуть почитал, чуть вздремнул и опять взял в руки тетради Г.Н. Сел в кресло, к столу.

Видно было и по почерку (профессор безжалостно выбрасывал то предлоги, то союзы, то суффиксы) и стилю (перепрыгивал из столетия в столетние, с имени на имя, с факта на факт), что он торопился. И часто «соскакивал» в первое тысячелетие.

«Именно изучение истории Византии, этой Восточно-Римской империи, поможет раскрыть тайны Средневековья и не только его… Расположение Византии между Западом и Востоком имело и геополитическое значение для замыслов Константина и Юстиниана. Это Нить Накала».

Андрей вспомнил, что минареты, окружившие потом этот храм, Бродский назвал «ракетами земля-воздух». В точку! Профессор искал причины образования теологической пропасти между католической и православной церквами. Мосты, связывавшие их, становились нитями, а нити становились нитями накала!

Андрей не интересовался особо религиоведением, а вот профессор-то мог бы быть классным митрополитом! Задела мысль, что в отличие от него, явно ориентированного на православие, Андрей симпатизировал обрядности католицизма. Ну, ведь ерунда же! Но подними кто-нибудь воинственные знамена за «истинную веру», да позомбируй всерьез, два интеллигентных человека, учитель и ученик, могли бы посмотреть друг на друга, мягко говоря, недоверчиво. А если еще поперчить национальным вопросом!

Андрей Петрович работал над рукописью столь серьезно и глубоко, как не работал уже лет десять. Глаза фокусировались в точку, туманились, но вместо обычной головной боли от напряженного труда, мысли, со странной скоростью и ясностью пронизывали века, память «выдавала на гора» тьму фактов, имен и событий, кажется, им забытых.

Профессор среди оставленных пустых мест в тексте, то и дело «уходил» в сторону, отвлекаясь, как бы от некой главной линии. То он рассуждал о гениальности и религии, то его интересовала тема гений и злодейство. Мера того и другого интересовала Г.Н. Мера гениальности и мера злодейства. И в каком контексте. Если, например, в историческом, говоря о Наполеоне — это одно, а в художественном, например, говоря о Достоевском — да, гениален, да, религиозен, но какой грешник! Старец Амвросий назвал его «Кающийся». Хорошо сказано!