Она задала себ вопросъ -- что такое счастье? Неужели счастья, если оно само не приходитъ, человкъ не можетъ завоевать себ своими собственными силами? И она сейчасъ же ршила, что если и нельзя достигнуть, одной своей силой, вншняго счастья, то внутреннее,-- а, вдь, это самое важное,-- всегда во власти человка.

Люди несчастны не потому, что ихъ мучаютъ другіе, а потому, что они сами себя мучаютъ. Есть люди, которые никакъ не могутъ уйти отъ такого мученія, они ставятъ себ земныя цли, гонятся за всякимъ успхомъ, терзаются честолюбіемъ, завистью; достигнутъ одного, станутъ тянуться къ другому,-- и опять мученія. Такіе люди, разумется, не въ силахъ помочь себ.

Но, вдь, Аникевъ не таковъ. Онъ мало того, что художникъ, въ немъ, несмотря на все, есть что-то монашеское. Какъ ни странно это, но она сразу подмтила въ помъ такую черту, еще даже тогда, на вечер у Талубьевой, а потомъ у него, и, наконецъ, теперь, вчера вечеромъ.

Онъ не стремится къ обществу, а бжитъ отъ него, любитъ уединеніе, живетъ особнякомъ. Онъ замкнутъ въ себ, одинокъ. Вотъ, вдь, онъ говорилъ, что иногда по долгу живетъ гд-нибудь за границей или у себя въ деревн совсмъ одинъ, и не замчаетъ времени.

Значитъ, онъ можетъ легко найти счастье внутри себя и, значитъ, если не находитъ, если такъ, измученъ, такъ несчастенъ, то именно потому, что въ душ у него метутся, какъ онъ говоритъ злые вихри. А если въ этой душ настанетъ тишина, если въ ней зазвучитъ гармонія и засвтится красота,-- а, вдь вотъ онъ сказалъ, что безъ красоты и гармоніи жизнь -- одно томленіе,-- тогда все и будетъ хорошо. Тогда ужъ не будутъ ему страшны никакія бды, и онъ не станетъ гоняться за блдными, неврными тнями. Какъ же достигнуть ему этой внутренней красоты и гармоніи? Отчего он его покинули?..

Нина думала, думала -- и вдругъ ей стало ясно. У него не спокойна совсть, ему, хотя, можетъ быть, онъ и самъ не замчаетъ этого, стыдно передъ собою за многое. Душа у него высокая чуткая, жаждущая правды и свта. Разв иною можетъ быть душа человка, способнаго на такое вдохновеніе! Но эта душа опутана мракомъ, забрызгана грязью...

У него дочь -- невинный, прелестный ребенокъ... Этотъ ребенокъ его любитъ и страдаетъ въ разлук съ нимъ. Кто же виноватъ? Конечно, онъ. Разв онъ смлъ уйти отъ своей дочери и оставить ее въ такихъ рукахъ?! Значитъ, онъ о ней не думалъ, а думалъ только о себ. Онъ поступилъ и поступаетъ, такъ, какъ долженъ былъ бы поступать, если бы совсмъ не любилъ ея. А между тмъ, онъ ее любитъ.

Такъ разв можно, съ его-то чуткой душой, быть счастливымъ при такомъ противорчіи! Потомъ, вдь, вотъ онъ понимаетъ и другую, иную любовь, самую настоящую, чистую и прекрасную, какъ вдохновеніе, какъ природа, ту любовь, про которую безумецъ Позднышевъ въ «Крейцеровой Сонат» говоритъ что ея нтъ совсмъ на свт.

Но она есть, и Аникевъ понимаетъ ее, и всю жизнь къ ной стремится... Въ жен своей онъ не могъ найти этой любви и, врно, подумалъ, что нашелъ ее въ другомъ мст. Онъ не хотлъ признаться, онъ молчалъ: но она сразу все угадала и увидла полное подтвержденіе своихъ догадокъ въ его молчаніи.

Она ршилась сказать ему, что эта любовь его нехорошая, недолжная, что она влечетъ его къ гибели.

Почему она ршилась, почему сказала? А вотъ именно потому, что онъ молчалъ, молчалъ и стыдился. Разв сталъ бы онъ молчать и стыдиться, если бъ это было то чистое, высокое чувство, которое даетъ истинное счастье? Разв бы онъ былъ несчастливъ, если бы любилъ по настоящему и та женщина была бы достойна такой любви?!..

Вдь, это такъ просто, такъ понятно. Настоящая чистая любовь непремнно дастъ счастье, она скрашиваетъ собою все, при ней безсильны всякія бды... А онъ тоскуетъ.

Значитъ, ему надо уйти отъ нечистой любви, надо вернуться къ дочери, жить для нея -- и тогда, мало-по-малу, вс бды отойдутъ отъ него, и онъ отдохнетъ, найдетъ если и не полное счастье, то, по крайней мр, гармонію духа...

Это былъ почти бредъ. Это было невдомо откуда приходившія, невдомо какъ рождавшіяся мысли. Нина сама къ нимъ прислушивалась, какъ къ чьему-то чужому, звучавшему въ ней голосу...

Эти мысли ее, наконецъ, убаюкали; но и въ сновидніи мелькали ихъ обрывки и вмст съ ними мелькало утомленное и милое ей лицо Аникева съ устремленными на нее, полными вдохновенія и просящими счастья глазами.

Она проснулась поздно, совсмъ успокоенная, освженная, и опять думала объ Аникев; но ужъ совсмъ иначе. Она думала не о душ его, а о земныхъ его длахъ, объ его разореніи. Она ршила, что въ воскресенье непремнно узнаетъ обо всемъ этомъ, какъ можно подробне.

«Не о хлб единомъ живъ человкъ,-- говорила она себ: -- но и безъ хлба жить на земл невозможно»...

Вопросъ о «хлб» навелъ ея мысли на совсмъ иной предметъ. Она вспомнила про Ольгу Травникову и почувствовала внутри себя упрекъ совсти. Вдь, все это время она не покидалась съ Ольгой. Правда, она два раза писала ей, но въ отвтъ получила только одну записочку на Страстной.