Сидит Фер напряженно, не слишком удобно. На него даже смотреть не очень приятно, сам начинаешь ерзать и устраиваться. Фер скован, хотя в манерах его и чувствуется хорошее воспитание. Вообще, кажется, эта скованность поз и движений у Фера от внутренней несвободы, в нем есть что-то от человека, проглотившего обнаженный клинок. Как при взгляде на Корта понимаешь, что тому свободно и легко, и будет свободно и легко в любой другой позе, так и при взгляде на Фера сразу чувствуешь – этот человек в каждом положении ищет не удобство, а нечто иное. Некую твердость, нужность. Он все время как бы позирует, словно утверждает этим некую истину.

Фер – последователь Строгой Церкви, так я слышал. Впрочем, он этого не скрывает.

Малиганы по своей природе агностики – как и большинство обладателей Древней крови. Прекрасно зная о существовании Бога, Мессии, шести Герцогов, хаоса и тому подобного, мы не находим нужным верить – нам вполне достаточно знать. Фер другой.

Увидел «тетю» Клариссу. Легкомысленное создание с капризными губами, карими глазами и непокорными, вьющимися от природы каштановыми кудрями. То есть, она забавная. На Клариссе ярко-зеленое платье с приятным вырезом. Дакота, похоже, там уже все хорошенько разглядел – впрочем, Кларисса больше заманивает, чем выставляет напоказ. Самые интересные открытия ждут моего «слугу» ночью. Если, конечно, он не забаррикадирует дверь своей комнаты шкафом и не зарядит пистолеты. Кларисса не назойлива, но привыкла получать то, чего ей хочется. Вообще, Клариссе нравится нравиться. Хотя, какой женщине это не нравится?

…увидел Лоту.

Сестрица по сравнению с Клариссой – строгий ангел. Почти монашка. Лота – очень светлая. Высокая, стройная, не сразу заметишь, что плечи у нее широковаты. Бедра, напротив, уже; тонкая талия. Лота двигается и смотрит. На ней – светлое, цвета шоколада со сливками, летнее платье, не слишком открытое. Черные волосы собраны наверх. Шея открытая, точеный изгиб. Я по нему скольжу взглядом – и у меня мурашки. Вообще, в комнате от Лоты сразу светло – как светло бывает в детстве. Она изменилась. Четыре года ее не видел. Сестра стала взрослее: линии тела мягче, они плавные, в походке появилась какая-то очень интересная уверенность и сильная, спокойная грация. Я вижу, как движутся ее бедра под платьем – и мне хорошо и тревожно одновременно. Она останавливается и смотрит на меня прямо, называет не моим, придуманным именем «Генри», а я стою и гляжу на нее. У нее высокие скулы и нос, может быть, чуточку длинноват – но это прекрасные скулы и отличный, великолепный, само совершенство, нос! Мне нравится ее взгляд – Лота стала старше, женственней, и все это я вижу в ее глазах.

У нее глубокий, чуточку сипловатый голос – такой очень характерный, не похожий на одинаковые голоса всех этих дворяночек. Резкое, режущее, острое «р», от звука которого у меня по спине холодок. Четкое произношение – может быть, с пережимом на согласные; отчего ее речь кажется не по-женски твердой, волевой. Но голос, несомненно, женский, волнующий. Эта хрипотца царапает, задевает, не дает спокойно слушать. Этот голос находится в некотором контрасте с внешностью – губы с трещинками, чистое девичье лицо, глубокие, широко раскрытые глаза – и уверенный, низковатый голос с хрипотцой, чуть подсевший, словно после бурной ночи.

Я стою и смотрю. И слушаю, конечно, слушаю.

– На кой тебе понадобилось брать эту дрессированную гориллу, родич? – спросил Молния насмешливо. И посмотрел на меня.

Вот я и дома. Пора снова привыкать к семейной манере общения.

Ни слова в простоте.

– П-потому и н-нанял, что дрес-сирован-н… нннн…

Проклятая буква опять застряла. Корт поднял брови, глядя на мои мучения.

– … что дресированная, – выговорил я неожиданно чисто – даже сам удивился. Молния хмыкнул, покачал головой. «Играем, значит? – читалось в его глазах. – Ну-ну». Я пожал плечами. Думай, как хочешь, Молния.

– Ступай! – велел я Дакоте.

– Я мигом обернусь, – пообещал этот мошенник с неподдельной искренностью в голосе. – Туда и обратно…

Словно я без него уже жить не могу.

Забавно все-таки. Стоило оказаться среди родственников, как Дакота из временного союзника, которого вынужден терпеть, превратился чуть ли не в лучшего друга. По крайней мере, относится к нему я начал с большей симпатией. Уже «мошенник», а не «проклятый ублюдок». Прогресс налицо.

Я махнул Дакоте и двинулся к сестрице.

Внезапно дорогу мне заступили. Я поднял голову.

Передо мной стоял лорд Фер, Ослиная Задница. В руке у него была обглоданная перепелка с кусочком мяса; салфетка на груди – в пятнах соуса и чесночного масла. Одна капля, как я заметил, попала и на стекло очков. Почему, хаос возьми, он их не вытрет?

Глаза за стеклом – зеленовато-болотные, мутные, – моргнули.

– Как поживает твоя железная рука, родственник? – спросил Фер светским тоном. У Фера особая манера поджимать губы, отчего лицо его становится похоже на лягушачью маску – с узкой длинной щелью рта. – Не удивляйся. Наслышан, наслышан о твоих подвигах… Прими мои соболезнования.

– С-с…? Что?

Фер неприятно оскалился:

– Как же! Разве могу я не посочувствовать твоему горю? Это было бы жестоко с моей стороны. Ведь все твои друзья погибли, не правда ли?

Бух. Сердце пропустило удар. Звуки доносились, словно сквозь вату.

– Славный выдался Поход героев. – Фер сочувственно покачал головой. – Эту знаменитую авантюру так называют, насколько помню?

Запах трюмной воды. Темнота. Скрип уключин.

«Война – это работа, Ришье. Ее нужно вести умело и спокойно».