Твои ноги – словно маленькие белые голуби. Твои маленькие ступни сделаны из серебра. Твои…

– Д-дразнишься?

Она наклонилась и поцеловала меня в губы – глоток воды в пустыне, который прекрасен и сладок, но которым, увы, не утолить жажды.

– З-зачем? – сказал я, когда у меня отняли драгоценный источник.

– Это чтобы принц поскорее расколдовался, – ответила Лота с хрипотцой. И отодвинулась. Внутри меня – гулкое биение сердца. В горле пересохло. Я встал со стула.

– Д-думаешь, п-поможет?

Смешок, взгляд из-под ресниц. Я глубоко вдохнул, чувствуя себя взведенной пружиной, напряжение вибрирует в руках и бедрах.

У меня были женщины. У меня было много женщин – я знаю животную похоть аристократок и робость юной селянки, я знаю тяжелую горячечную страсть насилия и прозрачную, легкую, как кисея, нежность обладания. Я знаю сладость и боль девственной любви – и вкус ее, вкус розового плода с тонкой кожицей и мякотью, тающей во рту. Я помню твердые, словно вырезанные из черного дерева, губы темнокожей невольницы и ее низкий крик, идущий из самой глубины. Я помню укусы и кровоподтеки, оставленные дикаркой из племени Рандона, которые горели огнем, словно открытые раны.

Но никого и никогда я не хотел так, как хочу эту женщину, стоящую передо мной сейчас.

Лоту, свою единокровную сестру.

Мне казалось, что если я не прикоснусь к ней – я умру.

Я сделал шаг.

Родные брат и сестра.

По законам людей эта страсть – преступна. Но для Древней крови не существует человеческих законов.

«А для тебя, Генри?» – прозвучал в голове знакомый суховатый голос.

Я остановился.

«Для тебя – лично для тебя – человеческие законы существуют?»

– Ришье. – Лота смотрела на меня, запрокинув голову. Оказывается, мы почти одного роста – но я немного выше.

– Ришье?

Меня пронзило разрядом – даже ноги онемели. Почему-то родное имя вдруг показалось мне чужим, словно в нем было нечто пугающее. Словно в имени заключалось мое проклятие.

– Г-генри, – сказал я, отступая на шаг. – П-пока – Г-генри.

Словно за то время, что я им не пользовался, «Ришье Малиган» приобрело несколько не слишком приятных черточек. Имя без хозяина – бездомный пес, который тащит за собой блох и чесотку. И теперь этого пса надо отмыть, вылечить и подкормить.

Или пристрелить, чтобы не мучился.

…замуж и вполне счастлива.

Наверное, в моем взгляде что-то мелькнуло.

– Конечно, – ответила Лота, замкнувшись и став сразу далекой и чужой. Будто спряталась за стеклянной стеной. Внутри меня со звоном лопнула серебряная нить, окрасилась кровью. – Как скажешь… Генри.

Мы молчали. В комнате звенело тонкое, едва слышное эхо.

– Ты еще хочешь осмотреть дом, братец? – спросила Лота наконец.

– С уд-дов-вв…

И мы пошли смотреть дом.

Вскоре это стало мучительным для нас обоих. Лота что-то рассказывала, изображала радушную хозяйку, пытаясь при этом не смотреть на меня; я кивал, поддакивал и пытался не смотреть на неё. Со стороны, наверное, казалось, что мы ненавидим друг друга, до того холодно мы обходились. Мы старались не задеть друг друга – и, конечно же, задевали. Каждое такое «конечно же» было прикосновением к раскаленному металлу – меня начал преследовать запах паленой пушечной бронзы, политой уксусом в пылу сражения. И даже занять время пустой вежливой болтовней оказалось невозможным. Я мысленно проклял свое заикание. Проклял шкипера Уто, который выбрал мишенью мою голову. Проклял самого себя, зачем-то все же приехавшего в Наол.

Как во сне мы прошли нижний этаж, заглянули в столовую, кухню, гостиную, миновали комнаты слуг. Поднялись наверх и оказались в музыкальной комнате, где кроме обычных скрипок и фортепиано, стоял еще и магесин – довольно старый, из светлого дерева, покрытый резьбой и лаком. Я открыл крышку. Увидел два ряда черных клавиш: верхний – тенора, нижний – басы. Нажал на клавишу – бесенок чистым ангельским голосом вывел «ми», завершив ноту аккуратным вокальным узором.

Все-таки раньше умели делать вещи. Не то, что сейчас.

– Сыграешь? – спросила Лота.

Я покачал головой. В другой раз.

Мы прошли по коридору – со стен на нас смотрели чьи-то фамильные портреты – пафосные, атлас и золото. Мужчины все как на подбор: с бородками-клинышками, с тонкими узкими носами, в черных кирасах; женщины с ангельскими лицами, в бело-розовых платьях – а в глазах плохо скрытый ужас. Интересные, однако, теперь у Лоты родственники.

Щелкнул замок, открылась дверь. Мы переступили порог комнаты. Здесь был стол, покрытый травяного цвета сукном, и массивный секретер красного дерева, нависающий с правой стороны тяжело, словно гранитный лев.