– Тогда есть сон о свечах. Фитц, я знаю, что ты носишь с собой несколько свечей Молли. Запахи очевидны для слепого. Я даже могу сказать, когда ты их достаешь и трогаешь. Сколько их у тебя?

– Только три. Я выехал с четырьмя. Одна была потеряна, когда медведь напал на нас. После того, как вы со Спарк скрылись через колонну, мы собрали все, что могли, из наших запасов. Но многое было разбросано, потеряно или испорчено. Я смог найти только три ...

– Ты помнишь ее сон о свечах? Найди его в дневнике, пожалуйста.

Я нашел. Я читал его вслух медленно. Постепенно улыбка появилась на его лице. Волк и шут. Это звучало так очевидно, что даже я знал, что это означало нас с Шутом.

– Три свечи, Фитц. «Они не знают, что их ребенок все еще жив». Сон указал ей место, где ее шансы разделились. Когда ты потерял свечу, это каким-то образом создало для нее возможность. Эта возможность означала, что она выжила вместо того, чтобы умереть.

Я сидел очень тихо. Это было слишком нелепо, чтобы поверить. Через меня прокатилась волна чего-то - не надежда, не вера, а то, чему я не смог бы дать названия. Я чувствовал, как будто мое сердце начало биться снова, как будто воздух заполнил мои легкие кислородом после длительного отказа дышать. Я так отчаянно хотел верить, что Пчелка может быть еще жива.

Вера прорвалась через все стены рациональности или осторожности, которыми я обладал.

– Три свечи, - негромко сказал я. Я хотел плакать, смеяться и кричать.

Три свечи означали, что моя дочь все еще жива.

Глава пятнадцатая. Торговец Акриэль.

Танцы марионетки. Он крутит сальто и пляшет джигу. Его нарисованная красным улыбка кажется счастливой, но он кричит, ибо выступает на раскаленных углях. Его деревянные ноги начинают дымиться. Появляется человек со сверкающим топором. Он покачивает им. Я жду, что он отрубит горящие кукольные ноги, однако вместо этого топор разрубает все его нити. Но человек с топором падает в тот же миг, как только марионетка отскакивает, освобожденная.

Дневник сновидений Пчелки Видящей.

– Почему ты думаешь, что я помогу оборвышу вроде тебя?
– женщина отпила немного чая и посмотрела на меня.
– Ты – именно тот сорт проблем, каких я стараюсь избегать большую часть моей жизни.

Она не улыбалась. Я не могла сказать ей, что выбрала ее потому, что она была женщиной, и я надеялась на ее доброе сердце. Я подумала, что скорее оскорблю ее этим, а не заставлю сомневаться. Мой желудок был настолько пуст, что меня едва не рвало желчью. Я старалась не дрожать, но мои силы практически исчерпали себя. Все, что у меня было - это воля. Физических сил почти не осталось. Я попыталась говорить ровно.

– В начале путешествия я видела, как вы продали старика, который умел читать и писать. Он составлял свою купчую. Я видела, что вы получили хорошую цену за него, хотя он уже стар, и, наверное, жить ему осталось не так уж много.

Она кивнула, но слегка нахмурилась.

Я держалась так прямо, как только могла.

– Хоть я маленького роста, но я молодая, сильная и здоровая. И умею читать и писать. Я также могу делать копии иллюстраций или нарисовать то, что вы хотите. И еще могу работать с цифрами.

Мои математические навыки были не так хороши, как хотелось бы, но, думаю, что была достаточно близка к истине. Если уж продавать себя работорговцу, то лучше представить преимущества сделки в выгодном свете.

Она облокотилась на стол в камбузе. Было очень трудно застать ее в одиночестве. Я наблюдала за ней целый день, двигаясь вслед от укрытия к укрытию, и видела, как она задержалась за столом, когда другие торговцы закончили свою трапезу. Я подозревала, что она предпочитает есть позже остальных, в одиночестве, нежели выносить их чавканье и толкотню. Я решилась пробраться на камбуз, когда его покинула позавтракавшая толпа. Перед ней стояла её незаконченная трапеза. Я пыталась не разглядывать пищу, но все-таки запомнила ее. Корочка хлеба со следами масла, пятна жира на тарелке, которые я страстно желала собрать хлебом или даже пальцем. Выскоблить остатки овсяной каши из миски. Я сглотнула.

– И у кого же я должна буду купить тебя?

– Ни у кого. Я сама предлагаю вам себя.

Она посмотрела на меня и мгновение помолчала.

– Ты продаешь мне себя. В самом деле? Где твои родители? Или твой хозяин?

Я успела продумать свою легенду как можно тщательнее. У меня было три дня, полных голода, холода и жажды, чтобы сочинить ее. Три дня, скрываясь на корабле, пытаясь остаться вне поля зрения людей, отыскивая пищу, воду и место, чтобы облегчиться. Это был большой корабль, но везде, где мне удавалось спрятаться, было холодно и сыро. Большую часть дня, свернувшись калачиком и дрожа, у меня было достаточно времени, чтобы разработать стратегию. Она получилась жалкой. Продать себя как рабыню тому, кто оценит те небольшие навыки, которыми я владею. Сойти с корабля и убраться подальше от Двалии. В конце концов, найти способ отправить сообщение моему отцу или сестре. Хороший план, сказала я себе. А потом подумала, почему я, например, не планирую построить замок или, может быть, завоевать Калсиду. Все эти цели казались достижимыми в равной степени. Я произнесла свою тщательно отрепетированную ложь:

– Моя мать привела меня в Калсиду, в дом своего нового мужа. Он и его старшие дети отнеслись ко мне ужасно. Однажды, когда мы шли по рынку, один из его мальчиков начал меня дразнить, а затем погнался за мной. Я спряталась на борту этого корабля. И вот теперь я здесь, уношусь вдаль от моего старого дома и от моей матери. Я старалась постоять за себя, но мне это плохо удалось.

Она сделала медленный глоток чая. Я чувствовала его так отчетливо. В нем был мед, вероятно, кипрейный. Он был горячим, душистым и восхитительным. Почему я никогда не ценила утреннюю горячую чашку чая, как она того заслуживала? Эта мысль вызвала бурю воспоминаний. Повариха Натмег на кухне, суета вокруг, когда я сидела рядом или прямо на столе с незамысловатой едой. Бекон. Ах, бекон. Хлеб, поджаренный на сливочном масле. Слезы обожгли мне глаза. Этого не возвратить, ничего не поделаешь. Я сглотнула и выпрямилась.