— На полном серьезе. И не такой уж я и «правильный мальчик», у каждого есть свои грешки, — Хеймитч отрывает от большой ветки винограда одну ягодку, закидывает в рот, смакует этот сладкий вкус. Прелесть. — Но трахать её, как вы выразились, я не собираюсь. Она просто живет у меня. До определенного момента. Потом съедет, — он смотрит на Джека, который противно улыбается, делая очередную тяжку сигаретного дыма. Запрокидывает голову, медленно выпускает серый дым, делает колечки. А потом смеется. Противно так, громко.

— Как скажешь, Хеймитч. Как скажешь, — он улыбается, слегка качает головой, не смотрит на друга.

***

Очередным дождливым вечером, когда и не выйдешь никуда, Хеймитч смотрит в окно, считая, сколько раз в день он думал про Эффи. В любом контексте, в любых мыслях. А их было очень и очень много.

Утром, когда только просыпался, он вспоминал свои сны, где непременно была она. Вспоминал мельчайшую подробность, ничего не желал упустить. За завтраком, когда Эффи растрепанная заходила на кухню, тихо и уныло здороваясь с ним. На работе, когда она звонила ему, спрашивала, что приготовить на ужин. Вечером дома, когда он стоял под теплыми струями воды, смывая с себя усталость очередного трудового дня, а Эффи накрывала на стол, напевая какую-то песню.

Хеймитч идет на кухню, прислушиваясь к шагам в спальне своей соседки. Но там тихо. Заваривает себе кружку крепкого кофе, присаживается за стол. Он не притрагивается к кофе довольно долго, вновь думает про Эффи. Вспоминает все те моменты, когда она проскальзывала в его мыслях.

Громкий кашель где-то на кухне вырывает Эбернети из объятий мыслей, заставляет встрепенуться, испуганно обернуться на источник звука. Эффи бледная, волосы собраны в неаккуратный хвостик, который грозит вот-вот развалиться. На ней теплый синий свитер, который он ей подарил на Рождество, а на ногах шерстяные носки. Нос красный, в руках пачка носовых платков. Простыла, скорее всего.

— Тринкет, чай будешь? — Эффи кивает, садится на стул, громко чихает. Хеймитч делает ей чай, пытается убрать с лица глупую улыбку, так не вовремя растянувшую его губы. Он опять думает про неё.

Это похоже уже на какую-то зависимость. Но ему нравится.

========== 22. Никогда. ==========

Яркий луч утреннего солнца поникает в комнату сквозь неплотно задернутую шторку, скользит по выкрашенной в бежевый тон стене, пробегает по висящим на ней фотографиям, останавливается на лице мужчины, который крепко спит. Светит долго и упрямо, не желает уходить, а мужчина, со вздохом перевернувшись, накрывает голову подушкой, надеясь уловить сон за удаляющийся, но всё ещё виднеющийся хвостик. Откидывает подушку, зевает, садится на кровати. Беглым взглядом оглядывает помещение, понимая, что это не его спальня.

Разбросанные на прикроватной тумбочке заколки и шпильки, косметика на комоде, большое зеркало около шкафа, мягкий бежевый медвежонок, сидящий на тумбе. Всё это говорит о том, что здесь живет девушка. Вот только кто?

Хеймитч встает с кровати, морщится от боли в районе лопаток, натягивает штаны и идет на кухню, откуда доносится приятный женский голос и ароматные запахи еды. Останавливается в дверях, ошарашенно глядит на раннюю пташку, которая чуть ли не порхает по кухне, готовя завтрак. Пшеничного цвета волосы убраны в аккуратный хвостик, футболка, явно мужская, висит на девушке как мешок, спускаясь до середины бедра. Стройные ножки приковывают к себе взгляд, а нежный голос кажется очень знакомым. Всё в этой женщине кажется Хеймитчу безумно знакомым и, наверное, родным.

— Доброе утро, — голос хриплый и грубый, как лист наждачной бумаги. Девушка вздрагивает, порывисто оборачивается, а потом вновь возвращается к готовке.

— Доброе, — её голос как-то резко изменился, потерял весь свой свет и тепло, что были до этого. Хеймитч делает пару шагов, рассматривая ровную спину Эффи.

Эффи? Как он оказался у неё? Он же… Да нет, он не мог. Воспоминания о вчерашнем дне врываются ярким потоком, вызывая недоумение.

— Как я у тебя оказался?

— Не знаю. Пришел пьяный, что-то бормотал, предлагал выпить, — Тринкет пожимает плечами, оборачиваясь к нему. — Меньше нужно пить, Хеймитч.

Эбернети пытается поймать её взгляд, но она вновь отворачивается. Странно, но раньше она всегда смотрела ему в глаза. А сейчас… Неужели боится? Но чего?

— Садись завтракать, — он вздрагивает, когда слышит её голос. Слишком грустный, будто сожалеющий о чём-то.

Трапеза проходит в напряженном молчании. Эффи упорно игнорировала пристальные взгляды Хеймитча, не поднимая голову от тарелки, а Хеймитч прожигал её взглядом, почти не притронувшись к еде.

— Где моя рубашка?

— В спальне посмотри, — он идет в комнату, а Эффи убирает со стола, старательно сдерживая рвущиеся наружу слезы. И почему он пришел именно к ней? Он ведь сам бросил её тогда, сказал, что «больше никогда не вернется к такой стерве, как она». Не сдержал своего обещания.

— Эффи…

— Всё нормально, Хеймитч. Ничего не было вчера, можешь не переживать. Приехал и приехал, ну и что с этого-то? Всё хорошо, правда, — говорит быстро, срывающимся голос, вытирая слёзы, медленно бегущие по щекам.

— Послушай, я не…

— Ты уйдешь? — спрашивает быстрее, чем успевает даже подумать об этом. И кто её за язык тянул?

— Никогда, — тихий шепот на ухо, крепкие руки, уверенно обнимающие за талию, нежный поцелуй в шею.

Эффи плачет, старательно вытирая медленно бегущие по щекам слезы, а Хеймитч улыбается, зная, что теперь точно сдержит свое обещание.