— А сумеешь, Ваня?

— Дело не такое уж и хитрое. Малую толику любой мужик выварит. Рассол можно либо выморозить, либо вытаять на солнце. Выварку сотворим на сковороде, кою ты прихватила из Ростова.

Первые дни оказались самыми тяжкими. Железного заступа не было, пришлось вгрызаться в землю топором. Вот тут-то и сгодилась Иванкина медвежья сила. Свое «ласточкино гнездо» он изготовлял на обрывистом берегу, с выходом на реку и с готовой земляной крышей, заросшей луговиной. Надо было не только вырыть пещеру-землянку, но и вырубить для нее бревна для подпорок, выложить стены и пол жердями, накидать сухого лапника и мху.

Доставалось и Сусанне. Надо было и Тонюшку чем-то накормить и сыну помочь. Уж на что была ко всяким напастям свычная, но тут пригорюнилась:

— Тонюшку жаль. Как гляну на нее, сердце заходится. Худо ей без молочка и хлеба. Исхудала.

У Иванки и без того на сердце тяжело, но старался виду не показывать:

— Ничего мать. У леса, как у беса, всего много. Дичину или зверюшку добуду, рыбы наловлю. Не пропадем. А пока сухарик размочи. Надо потерпеть.

— Последний сухарик, Ваня. На поляне малинник видела. Ягод наберу, грибов нажарю. Но дале-то как? Лето на исходе.

— Зазимье нас в пещере не застанет. Стану беглые селища искать. Не тужи, мать. Дочка-то слезы не проронила. Не пропадем, Тонюшка?

— Не пропадем, тятенька, — пролепетала двухлетняя дочка.

— Вся в отца, — с натянутой улыбкой произнесла Сусанна.

Трудными, зело трудными оказались две недели. Иванка крутился как белка в колесе. Утеплял землянку, охотился на дичь, смастерив лук и стрелы, и каждый день неустанно углублялся в лес в поисках беглых становищ. Возвращался в сутемь — хмурый и усталый. Подолгу отдыхал на берегу. А над рекой все еще носились птицы, норовя подцепить клювом рыбешку. Им легче. Летают высоко и видят далеко. Эх, превратиться бы сейчас в вольную птицу, то-то бы быстро отыскал лесное селище.

В птицу… Невольно всплыл рассказ Третьяка Сеитова, когда вкупе с ним добирались до Белокаменной.

— Был у боярина Лупатова холоп Никитка. Необычный холоп. С отрочества грезил сотворить крылья, как у птицы и полетать. Смеялись над Никиткой, а когда он вошел в лета — и в самом деле принялся мастерить крылья. Дело было в Александровой слободе, когда там находился Иван Грозный. Ему доложили о намерении холопа взлететь птицей с колокольни, на что царь молвил: «Многих людей ведаю, но такого дурака еще не зрел. Гляну на потеху».

Собралось много народу. У царя и доли сомнения не было, что смерд расшибется в лепешку. А Никитка оттолкнулся от колокольни, замахал крыльями и… полетел вокруг Александровой слободы.

— Да быть того не может, воевода. Сказка!

— Быль, Иванка. Дважды облетел холоп слободу и благополучно приземлился. Царь был зело удивлен, а народ ликовал. Человек в небо поднялся! На царя насели попы. Святотатство, бесовщина! И тогда царь указал: «Человек — не птица, крыльев не имеет. А коль приставит себе крылья деревянны, противу естества творит. То не Божье дело, а от нечистой силы. За сие дружество с нечистой силой отрубить выдумщику голову. Тело окаянного пса смердящего бросить свиньям на съедение, а саму выдумку, дьявольской помощью снаряженную, после торжественной литургии огнем сжечь».

«Люто же обошелся царь с Никиткой, — посматривая на птиц, думал Иванка. — А ведь он не бес и не дьявол, а великого ума человек, коль смастерил диковинные крылья. Вот и обратился в птицу холоп-чудодей, лишившись головы. Такой бы мастер мог бы и диковинную соху учинить, коя бы сама по полю бегала. Сказка! В голове не укладывалось…»

Сусанна сердобольно вздыхала:

— Далече, никак, уходил. Да и опасно по дебрям сновать, Ваня, как бы с медведем не столкнуться.

— А топор на что?

Топор Иванка прихватил в Ростове в первую очередь, ибо топор в лесу — и работник, и оружье, и добытчик. Зверей же Иванка не шибко пугался: на силу свою надеялся, да и всякие народные уловки ведал, как от зверя избавиться. Медведь, к примеру, угрозлив, свалить его рогатиной даже дюжему мужику не просто, но бывает косолапый и сам человека робеет. При нежданной с ним встрече надлежит замереть, а затем гаркнуть на него во всю мочь. И диво дивное: медведь, опешив, разворачивается — и деру. Смех глянуть.

Не страшился Иванка и заблудиться, хотя уходил от землянки на добрый десяток верст. Обладая цепкой памятью, он примечал каждую полянку, каждое болотце, каждый угор или овражек. Продираясь через самую глухомань, где лес стоял сплошной угрюмой стеной, он оставлял на деревах заметы, кои позволяли ему безошибочно возвращаться к своему жилищу.

Двухнедельные поиски лесных селищ не увенчались успехом, но Иванка не отчаивался. В Заволжье бежало множество людей, почитай, все центральные уезды опустели. Он непременно отыщет какое-нибудь поселение.