— А по ночам?.. Поди, о девичьих усладах думаешь.

Не в бровь, а в глаз молвила Аленка. У Иванки даже лицо вспыхнуло. Он стесненно крякнул и отступил от девушки. А ведь она сказала истину. Не раз в ночную пору вспоминал он свою Настенку, ее горячее тело и пылкие ласки. И тогда в нем кровь вскипала. А позднее ему стала грезится Аленка — пригожая, веселая, щедротелая. Норовил отогнать сладострастные мысли, но чем чаще появлялась Аленка в избе, тем все больше привлекала к себе эта жизнерадостная девушка, коя во многом напоминала Настенку. И все же Иванка твердо решил: коль Озарка надумал выдать дочь за своего деревенского парня, от Аленки следует отказаться. Нельзя портить отношения с миром, кой его с добром принял и дал ему кров.

Аленка, заметив порозовевшее лицо Иванки, поняла, что своими последними словами угодила в меть [174] . Он грезит о женской ласке. Вот уже несколько лет минуло, как он улаживается без жены. Такой-то молодой и сильный. Уж так, поди, настрадался.

И Аленка (откуда только смелость взялась) нежно коснулась теплой ладонью лица Иванки и ласково молвила:

— Люб ты мне, дядька Иван. Возьми меня в жены.

Иванка оторопел: не ожидал такого быстролетного признания. Хотелось оттолкнуть Аленку и настоять, дабы она вернулась в Сосновку, но девушка приложила палец к его губам, а затем обвила его шею руками.

— Люб…люб, — выдохнула она и прижалась к Иванке всем своим горячим, упругим телом.

Иванку охватило жаром, тем самым страстным жаром, от коего мужчины теряют голову. Он не мог совладать с собой и впился в сочные влажные губы девушки. Поцелуй оказался опьяняющим для обоих.

— Возьми меня… Возьми, Иванушка…

Они, хмельные от любви, опустились на мягкое мшистое ложе.

На разлапистую сосновую ветку прыгнула белка и замерла, услышав сладостные стоны…

— А теперь ступай, Аленушка. Вечор к отцу твоему приду. Авось и поладим.

— Вечор не приходи. Тятеньку надо исподволь брать. Я уж как-нибудь к нему подластюсь. Любит он меня. Дам тебе знак.

Аленка вышла к селищу такой счастливой, что песню запела. А встречу — Бориска. Лицо неспокойное, насупленное.

— Никак из лесу идешь?

— Из лесу, Бориска.

— Веселая. Матрена сказала, что с постояльцем ушла. Так ли?

— А чего ей скрывать? Дядька Иван посулил медом угостить.

— Угостил?

— Угостил, Бориска. И до чего ж сладкий!

Аленка звонко рассмеялась

У Бориски же конопатое лицо перекосилось.

— Эка невидаль.

— Невидаль? Это от тебя как от козла — ни молока, ни шерсти.

— От меня? — разозлился Бориска. — Да я тебя в злато-серебро одену. Забудешь про Ивашку!

Бориска порывисто повернулся и поспешил к своей избе. Углядев, что отца нет, а мать возится на огороде, парень заскочил в чулан, открыл сундук и принялся набивать торбу куньими и бобровыми мехами.

Мужики не только сеяли хлеб, добывали дичь и рыбу, но и нередко пробавлялись охотой. Особенно любили ходить на бобра. От Мезы отходили тихие речушки, петляющие в заболоченных лесах. Вот в них-то и возвышаются над водой «плотины» из хвороста — поселения бобров. Неутомимые зверьки не только умеют строить для себя уютные «двухъярусные хоромы», куполообразные, с подводными ходами, но даже поднимают своими плотинами уровень воды. На таких речушках, в лесном безмолвии весьма удобно им обитать. Где места более заболоченные, а речушки поменьше, на безлюдных берегах виднеются рыбьи кости. Иногда охотники, притаившись в кустах, зрели, как вдруг на зеркальной глади речки появляется что-то темноватое, вроде маленькой шишки. Таинственная «шишка» плывет так быстро, что позади нее остается легкая зыбь: бобр гонится за рыбой.

Охотники сторожко подплывают на челнах к плотине из хвороста…Труднее добыть куницу, но сосновцы и на сего зверя изловчились. Меха откладывали «про запас», ведая, что жизнь — не камень: на одном месте не лежит, всякое может приключится. Меха же больших денег стоят.

Бориска спустился к реке, прыгнул в челн и, взмахивая веслом, поплыл в низовье реки, туда, как сказывали мужики, где стоят большие торговые села. В разгоряченном мозгу — одна назойливая мысль: он выгодно сбудет купцам меха и купит Аленке такие золотые украшения, что вся Сосновка ахнет. Хватит ей нос задирать, на Покров женой станет. Ивашка Сусанин ей не пара. Ни избы своей, ни лошади, ни коровенки. Кто ж с одной сумой в бега уходит? Зато с дитем в Сосновку заявился. Нужна ли Аленке такая обуза? Нет, Ивашка, не видать тебе Аленки как собственных ушей.

Бориска ведал, что он грубо нарушил давно установившуюся заповедь мужиков: в низовье реки никому не ходить, дабы не привлекать к себе внимания. Стоит кому-то изведать о беглом селище — и прощай Сосновка. Ближайшее село находилось в пятидесяти верстах. Мужики высмотрели, что село ни стругов, ни насадов, ни других больших судов не имеет, а перемещаются и рыбачат на тех же челнах, на коих идти в верховья Мезы супротив течения весьма каторжно, да и резона нет: окрест и дичи и пушного зверя хватает.