— Да, дома, — ответил я и втащил рабочего в дом. Потом запер дверь. — Проходите в гостиную, — предложил я ему.

Он прошел с довольно наглым видом.

— Так, а теперь, пожалуйста, отправляйтесь домой. Если вы не скажете больше ни единого слова журналистке, я заплачу вам, как за выполненную работу. Вы скорее всего сможете прийти и закончить ее, когда репортерша уйдет. Но если вы с ней заговорите, я найму кого-нибудь другого.

— Хорошо, — ответил маляр. Я знал, что он обманет меня, но что мне оставалось делать? Я заплатил ему и выпустил его из квартиры.

Журналистка из «Миррор» выкрикнула вопрос в приоткрывшуюся дверь:

— Азифа могут уволить! Что вы по этому поводу думаете? — После этого она переключилась на рабочего. Хотя я ему заплатил, он просто поманил журналистку на несколько шагов от моего крыльца, а затем начал выкладывать ей все, что знал. Я стоял прямо за дверью, и мне было слышно, как он спрашивал: «А мои фото появятся в газете?» На что корреспондент, вешая ему лапшу на уши, отвечала, что, дескать, им лучше, чтобы было хоть чье-то фото, чем вообще никакого, поэтому, если им не удастся сфотографировать Редмана, они поместят его фотографию.

Журналистка выудила у него все, что могла. Когда я позвонил и попросил удалить краску? Не показалось ли ему, что мой голос был расстроенным? Не высказывался ли я в разговоре с ним относительно того, кто мог сделать это? (Здесь рабочий откровенно соврал, сказав, будто я упоминал о каких-то «врагах»!) Кто, по его мнению, мог это сделать? (Как будто его дерьмовое мнение что-то стоило.)

После того как рабочий ушел, я услышал, что журналистка звонит к соседям. Соседи немедленно открыли ей дверь — поскольку они относились к нижнему слою среднего класса, а не к рабочему классу, они пока еще соблюдали какие-то приличия: вместо того чтобы выйти на крыльцо и открыто глазеть на происходящее, они подглядывали за событиями у моей двери из-за тюлевой занавески.

К этому моменту я уже понял, что меня ждет. Мне предстояло стать «замкнутым типом, который избегает общения с соседями». Наверное, если бы я каждый день в течение года приглашал всю улицу на какао с булочками, я бы смог избежать такой судьбы. Ну а так я делался человеком, способным на любую непристойность. По милости моих ближайших соседей таблоиды лепили монстра теперь уже из меня. К завтрашнему вечеру репортеры разузнают, что я однажды ковырял в носу на уроке биологии, а на следующий день расскажут об этом своим читателям.

(«Вы говорите, замкнутый тип? Не общается с соседями?»)

Я ощутил раздражение, злость, гнев, ярость.

История о звонках из морга попала в прессу не по моей вине. Вероятно, ее выболтал какой-нибудь полицейский, решивший хапнуть немного легких деньжат, чтобы заасфальтировать дорогу к своему дому. Но как им удалось связать анонимного журналиста, посетившего Азифа, с моей персоной?

Скорее всего, попивая пинаколаду с сотрудниками «Миррор», Азиф вел себя откровеннее, чем на больничном крыльце рядом с доктором Калькуттом. Когда Азиф упомянул таинственного гостя, который приходил к нему и, назвавшись журналистом, задавал вопросы, пройдохи-репортеры наверняка немедленно бросились выяснять, кто это был. Я представил себе, как мои фотографии отправляют по факсу в крошечное почтовое отделение на острове в Карибском море. К этому моменту пинаколада течет рекой. Азиф тяжело приподнимает пьяную голову и показывает дрожащим пальцем: «Эта он. Ват этат». Бум — его голова снова обрушивается на стол. По-прежнему очень даже трезвый репортер быстренько смывается. Если именно так все и было, то в оперативности газетчикам не откажешь.

Поговорив с соседями, репортерша вернулась к моему крыльцу и принялась звонить в дверь. Однажды мне уже приходилось переживать подобное внимание прессы. В одном из таблоидов напечатали нелепую (как мне тогда казалось) статью о том, что у Виты и Геркулеса бурный роман не только на экране, но и в жизни. Паломничество журналистов к моим дверям продолжалось день-другой, пока не выяснилось, что за это время бурный роман начался между людьми чуть более известными. Однако тот опыт так и не научил меня поведению в подобных ситуациях. Если кто-то решил приставать к тебе с вопросами, этого трудно избежать, разве что у тебя есть деньги на вышибал и лимузины, в которых можно удрать от репортеров.

Снова зазвонил телефон, и я подождал, пока включится автоответчик. Это была журналистка «Миррор», она звонила из-под моей двери, одновременно названивая в дверь. Дверной звонок раздавался в трубке с отставанием в несколько миллисекунд, которые уходили на его синтезирование, оцифровку и децифровку. Журналистка кричала по телефону, одновременно пытаясь докричаться до меня через щель в почтовом ящике. Это становилось невыносимо.

Я сделал все, что мог: снял со звонка коричневую, как никотин пластиковую крышку и разъединил провода.

Сообразив, что звонок не работает, репортерша забарабанила в дверь.

Я убавил громкость автоответчика до минимума и, включив на полную громкость компакт-диск с «Нирваной», улегся на диван, закрыл уши подушками и стал орать: «ля-ля-ля-ля!»

Соседи с обеих сторон застучали в стены. Возможно, для них я уже превратился из подозрительного и замкнутого типа, который избегает общения, в гнусного буяна — раз позволял себе такое.

Под эту какофонию я наблюдал, как растет количество сообщений на автоответчике.