– Вы сначала скажите, где мы, господин начальник, - спросил Айк, стараясь подладиться под английский говор.

– Гретна... на территории доминиона Канады. Вас следует задержать, помимо бродяжничества, уже за то, что вы противозаконно перешли границу владений его величества.

– Ну что ж, видно, придется раскошеливаться... Мы, знаете, начальник, богатенькие сынки, отправились погулять и позабавиться,

– Нечего зубы заговаривать. Сколько у вас в кармане?

– Да пара долларов.

– Ну и выкладывай.

Айк вытащил из кармана сначала один доллар, затем другой; во втором была заложена пятидолларовая кредитка. Шотландец одним махом сгреб все три бумажки и захлопнул дверь. Они слышали, как он защелкнул задвижку. Долго сидели они молча в темноте. Наконец Айк сказал:

– Слушай, Мак, дай мне в рожу. А! Чтоб его... Разыграть такого дурака... Надо ж мне было держать их в кармане... когда зашивать надо - в пояс... Итого у нас осталось семьдесят пять центов. И наверняка здорово влипли... Он, конечно, даст по линии телеграмму, чтобы нас сняли на ближайшей станции.

– А что у них на железной дороге тоже есть конная полиция?
– спросил Мак глухим шепотом.

– На этот счет я знаю не больше тебя.

Поезд снова тронулся, Айк уныло уткнулся лицом в сено и скоро заснул. Мак лежал на спине позади него, разглядывая солнечную полоску, пробивавшуюся сквозь щель в двери, и раздумывал, каково им будет в канадской тюрьме.

Ночью, вскоре после того как поезд остановился, среди шипенья и грохота большой товарной станции они услышали, как щелкнула задвижка.

Немного погодя Айк собрался с духом, приоткрыл дверь, и, одеревеневшие и смертельно голодные, они соскользнули на жесткий шлак станционного полотна. На соседнем пути стоял еще один товарный состав, и видна была только полоска звездного неба над головой. Без всяких приключений они выбрались с товарной станции и очутились в пустынных улицах большого, широко раскинувшегося города.

– Ну и паршивая, скажу тебе, дыра - этот Виннипег, - сказал Айк.

– А теперь уж, должно быть, за полночь.

После долгих скитаний они наконец набрели на маленькую закусочную, которую хозяин-китаец собирался уже закрывать. Они потратили сорок центов на тушеное мясо с картошкой и кофе. Уходя, спросили китайца, не разрешит ли он им переночевать на полу за стойкой, но он вытолкал их вон, и, усталые как собаки, они снова побрели по широким пустым улицам Виннипега. Было слишком холодно, чтобы ночевать на воздухе, и нигде не видно было пристанища, готового приютить их на ночь за тридцать пять центов, и они все брели и брели, а небо начинало бледнеть медленной на севере летней зарею.

Когда совсем рассвело, они вернулись в лавчонку китайца и потратили последние тридцать пять центов на овсянку и кофе. Потом отправились в Управление Канадско-Тихоокеанской железной дороги и нанялись на постройку в Банф. Время до отхода поезда они провели в городской библиотеке. Мак прочитал часть книги Беллами, Айк же, не найдя книг Маркса, прочитал несколько глав "Когда спящий проснется" Уэллса, напечатанных в "Стрэнд мэгэзин". Поэтому, сев в поезд, они были полны грядущей революцией и стали втолковывать это двум тощим краснолицым лесорубам, сидевшим напротив.

Один из них все время молча жевал табак, но другой сплюнул жвачку в окно и сказал:

– Вам, ребятки, чем эту чушь молоть, лучше бы помалкивать, а то не поздоровится.

– Поди к черту, у нас свободная страна. Ну и всякий может говорить свободно.

– Говорить-то говори, да слушай, когда кто поопытней велит тебе заткнуть глотку.

– Э, да что с тобой разговаривать, - сказал Айк.

– А ты не разговаривай. Так-то лучше, - сказал тот и всю дорогу больше не раскрывал рта.

Все лето они проработали на Канадско-Тихоокеанской и к первому октября были уже в Ванкувере. У них завелись новые чемоданы и новые костюмы. У Айка было скоплено сорок девять долларов и пятьдесят центов, а у Мака восемьдесят три пятнадцать в новехоньком бумажнике свиной кожи. У Мака было больше, потому что он не играл в покер. Они вдвоем сняли полуторадолларовый номер и первое свое свободное утро нежились в кровати, как принцы. Они загорели и окрепли, и руки у них были в мозолях. После железнодорожных казарм, прокуренных и пропахших запахом немытых ног и клопов, опрятный номер с чистыми постелями казался дворцом.