– Слушай, Мак, если мы думаем тут грузиться, так сейчас нам не надо им глаза мозолить: на этом участке полно дорожных сыщиков.

– Ладно.

Они отошли шагов на полтораста в сторону от дороги, в рощу молодых сосен и березняка. У большого замшелого пня Мак остановился помочиться. Светло-желтая струйка, блеснув на солнце, сразу впитывалась в пористую массу прелого листа и гнилушек. Он был счастлив. Он пхнул пень ногою. Пень был гнилой. Нога прошла насквозь, и легкая пыль, как дым, поднялась от пня и стала оседать на ближайшую осиновую поросль.

Айк уселся на поваленный ствол и ковырял в зубах березовой щепкой.

– Слушай, Мак, ты был на побережье?

– Нет.

– А хочешь?

– Само собой.

– Ну, так двинем оба в Дулут... Я там побуду малость, повидаю старуху понимаешь, три месяца не видались. Потом мы захватим уборку пшеницы, подработаем, а к осени доберемся до Фриско и Сиэтла. Мне говорили, что там, в Сиэтле, хорошие вечерние школы. Я, понимаешь, хочу поучиться. А то ни хрена не знаю.

– Идет.

– А ты в товарный на ходу скакал, на крыше багажных ездил?

– Да нет, ни разу.

– Ну ничего. Ты только смотри на меня и делай то же. Сойдет.

Со стороны полотна послышался гудок паровоза.

– Это проходит поворотом номер третий... Мы его накроем как раз при выходе со станции. И он нас сегодня же доставит в Макино-Сити.

К вечеру того же дня, продрогшие и окоченевшие, они в поисках приюта забрели под навес пароходной пристани в Макино-Сити. Все пряталось за надвигавшимся с озера туманом, пронизанным дождевыми струями. По дороге они купили десятицентовую пачку папирос, и в кармане у них осталось всего девяносто центов. В то время как они обсуждали, сколько им можно потратить на ужин, из конторы вышел пароходный агент - худощавый человек в кожане, с зеленым козырьком над глазами.

– Что, ребята, работы ищете?
– спросил он.
– Здесь повар из гостиницы, что на острове, искал двух старателей: золото в лохани промывать. Должно быть, биржа но дослала им рабочих рук, а они завтра открывают лавочку.

– А почем платят?
– спросил Айк.

– Ну, не думаю, чтобы много, но еда там хорошая.

– Ну как, махнем, Мак? Накопим на дорогу, а потом франтами прикатим в Дулут на пароходе.

И в ту же ночь они на катере отправились на остров Макинак. Там была смертельная скука. На острове стояло множество балаганов с вывесками: "Чертов котел", "Сахарная голова", "Прыжок Любви" и кишмя кишели жены и дети дельцов средней руки из Детройта, Сагино и Чикаго.

Хозяйка гостиницы, серолицая женщина, которую все звали Администрация, заставляла их работать с шести утра и до позднего вечера. Они не только мыли посуду, приходилось пилить дрова, бегать с поручениями, чистить уборные, натирать полы, грузить багаж и выполнять уйму грязной работы.

Женская прислуга была сплошь из старых дев или разоренных фермерш, у которых мужья страдали запоем. Единственным мужчиной был повар, ипохондрический канадец, полуфранцуз, который настаивал, чтобы его называли "мсье шеф"... Вечерами он сидел в своей бревенчатой каморке позади отеля, пил настойку опия и бормотал что-то божественное.

Через месяц, в первую же получку, они завернули свои пожитки в газету, шмыгнули на борт "Джуниаты" и отплыли в Дулут. Билеты поглотили весь их капитал, но они были счастливы, стоя на корме и наблюдая, как уходили в озеро отороченные бальзамином берега и поросшие сосною холмы Макинака.

Дулут; балочные остовы новых построек вдоль пристани, хижины по окрестным холмам, и высокие тонкие трубы, и беспорядочное скопище плечистых элеваторов, и дым заводов - все чернело на фоне огромного желто-розового заката. Айк стремился познакомиться с красивой темноволосой девушкой и не расположен был покидать пароход.

– Да она на тебя и глядеть не хочет, не по зубам кусок, - дразнил его Мак.

– А что ни говори, старуха нам обрадуется, - говорил Айк, спускаясь по сходням.
– Я почему-то думал увидеть ее на пристани, хоть и не извещал, что мы едем. Ну, брат, и накормят нас сегодня.

– А где она живет?

– Недалеко. Идем. Ты знаешь, не расспрашивай про моего старика - он, понимаешь, немного стоит. Сейчас, кажется, в тюрьме. Старухе очень круто приходилось, пока она вырастила нас, ребят... У меня ведь еще два брата в Буффало. Но я с ними не в ладах. Мать живет вышиванием, варит варенье, печет пирожные, продает всякую мелочь. Одно время она работала в булочной, но потом у нее разыгрался прострел. Она и сейчас еще была бы видная женщина, если б не эта чертовская бедность.

По грязной улице они свернули вверх по холму. На вершине стоял небольшой опрятный домик, похожий на школу.

– Вот тут мы и живем... Но только почему у нас света нет?

Они вошли в калитку. На клумбе перед домом цвела турецкая гвоздика. Цветов почти нельзя было различить в полумраке, но слышен был их запах. Айк постучал в дверь.

– Вот дьявольщина, в чем тут дело?

Он снова постучал. Потом чиркнул спичкой. К двери был приколот билетик с надписью: "Продается", подписанный комиссионером по продаже домов.