— Бедный, — проговорила Люба, — помощи не у кого попросить.

— Прибьет где-нибудь к берегу, — сказал Игорь.

— А вдруг льдина переломится? — спросила Люба.

— Ему повезло, — успокоил Игорь, — смотри, какая большая льдина.

— А если бы человек там оказался? — заметила Люба, ежась и прислоняясь к Игорю. — Один!

— Человека в беде не оставили б. — Игорь снял с себя куртку и набросил ее на плечи Любы. — Все бы кинулись спасать!

— И ты?

— И я.

— Вот был бы ты всегда такой, — прошептала Люба.

— А я и есть такой! — насупился он.

— Один раз был такой, в воскресенье, — щекотнула она его косичкой, напоминая о выходке с книгой-подарком на дне рождения.

— Сегодня понедельник, и я тоже тебе докажу!

— Поплывешь козла спасать?

— Тебя буду спасать!

— Меня?

— Да, — сделал он страшное лицо и столкнул ее плечом с камня. — Пошли домой, а то достоишься на ветру!..

В девятом часу утра, как обычно, размахивая сумкой с учебниками, он вбежал на крыльцо лукинского дома. Постучал три раза носком ботинка в дверь, дребезжащую от старости. На этот стук обычно выбегала Люба, и они мчались в школу. Но сегодня в сенях раздался грузный шаг Лукина. Он и открыл дверь перед Игорем.

Лукин был в расшитом оленьем халате с серебряной застежкой на левом плече. Этот халат подарил какой-то эвенкийский шаман его отцу — Любиному деду. Лукину нравилось расхаживать по дому в этом одеянии. Люба говорила, что отец верит в чудодейство халата. Над Лукиным подшучивали друзья: при ленском расстреле горного инженера Гурия Лукина этот халат не спас от случайной пули. И сейчас от хозяина пахло лекарствами — не помогали от болезней бисерные орнаменты. Видно, в доме опять потребовались лекарства.

— Люба в школу не пойдет, — произнес Лукин дрогнувшим вдруг голосом.

— Заболела? — спросил Игорь.

— Вы вчера на берегу стояли?

— Да, смотрели на льдины.

— А перед этим бегали?

— Бежали...

— Все ясно: вспотела, потом остудилась, и ты не мог о ней позаботиться! Всегда у вас так, у Бандуреевых!

Лукин отступил в сени, пропуская Игоря вперед.

Игорь не знал, надо ли оправдываться. Словами сейчас Любе не поможешь. Да и правда, он поздно хватился, что Люба легко одета. Теперь надо хоть молчать.

— Тогда и я не пойду в школу! — предложил Игорь.

— Зачем же теперь такая жертва? — ответил Лукин. — Вчера надо было думать.

Однако голос его смягчился, он полуобнял Игоря и повел в дом. Люба лежала на старинном диване с фигурной спинкой-полкой, уставленной книгами. Увидев Игоря со своим отцом, она проворно натянула одеяло до носа. Но Игорь успел заметить, как обметало ее губы. Лоб горел, словно раскаленная полоска железа.

— Сегодня я не смогу в школу пойти, Игорь, — стала объяснять Люба виноватым голосом. — Но ты скажи Диане Степановне, что я быстро поднимусь, ладно?

— Будет тебе — быстро! — отозвался Лукин, прикладывая руку ко лбу дочери. — Не меньше тридцати девяти, не вызвать ли снова врача?

— Ничего, пап, я жилистая, — сказала Люба.

— Мать тоже хорохорилась... — вырвалось у Лукина, брови его сдвинулись, и он горестно посмотрел на портрет Софьи Григорьевны.

— А я с тебя пример беру! — возразила Люба хрипким голосом. — Не сдаюсь — и все!

— Я мужик, фронтовик и таежник, — увещевал ее Лукин, — а ты нежное существо!

— Я тоже буду таежница, — Люба потеребила бахромку на изношенном обшлаге халата. — И халатом ты можешь накрыть меня...

— Да я бы тебе сердце свое вынул и отдал! — задрожала складка в углу рта Лукина.

Игорю показалось, Любин отец вот-вот заплачет. Но Лукин снял халат и набросил его поверх мохнатого одеяла Любы.

— Пора мне на работу, — сказал Лукин, расстегивая верхнюю пуговицу байкового костюма. — А с тобой посидеть кого-нибудь попрошу.

— Мама согласится, — вмешался Игорь. — И Феня придет!

— Фене, Игорек, пока нельзя быть у судьи, — нахмурился Лукин.

— Она же к Любе, — возразил Игорь, — лечить ее будет...

— Все равно нельзя, — повторил Лукин и хлопнул фанерной дверцей шкафа.

А Люба высунула руки, подмигнула Игорю и шепнула на ухо, опалив горячим выдыхом:

— Феня сама догадается, а ты лучше выполни мою просьбу, Игорь!

— Какую? — шепотом спросил он.

— Помирись с Митей, чтоб и во вторник у нас все хорошо стало...

Игорь кивнул, в носу у него щекотало, будто попал туда комар, и он попятился в прихожую. Точно одурманенный лекарствами, шел по улицам до школы. Зашел в класс и незряче просидел все пять уроков. Забыл совсем про Митьку. Уроков не слышал и не понимал, что сам пишет в тетрадках. В голове только одно предложение разбиралось по частям и членам: «Всегда у вас так, у Бандуреевых!» «Но почему же у нас так, — недоумевал Игорь, — не виноваты же мы в том, что Софья Григорьевна простудилась! При чем здесь наша чуткость?»