— Наше дело в таежных дебрях искать, — подытожил Борис Петрович. — А тут мы конкурировать ни с юристами, ни с литераторами не можем.

Гарий Иосифович остановился против Бориса Петровича, напряженный, как борец вольного стиля. Но тот спокойно перенес эту атаку и добавил:

— Товарища мы отдаем в руки врачей, а сами пошли дальше — Шаман-то еще надо разведывать!

— Я считаю, — смело продолжил учитель, — папаша Бандуреев пронюхал в тот день, что план уплывает из его рук, и активизировал свои домогательства к Фене, то есть решил действовать с топором в руках. А Ксения Николаевна пыталась его остановить, рискуя своей головой... И тут появился Игорь!

— Ну, а скрывать-то зачем ему такое? — подал голос Борис Петрович. — Он же не чокнулся!

— А он узнал, кто подталкивал отца на вымогание плана! — ответил Гарий Иосифович, весь подбираясь, словно шел на рискованный шаг. — И не захотел выдавать это имя!

— Ты пытаешься тень набросить на Куликова, — проговорил Борис Петрович с отдаленным клекотом в голосе.

Учитель кивнул и стал осторожно объяснять:

— Игорь сам оставил в тени Куликова, потому что Матвей Андреевич — идол Игоря.

Женя и Слон боялись пошевелиться от этих речей. Теперь только они поняли, что за птица этот Митькин квартирант. Для него ничего не стоило с легкостью наскочить на очевидное, разрушить все и перевернуть вверх тормашками.

У Слона заблестела на пролысинах испарина, он забыл про коньяк и только возмущенно вертелся в кресле, призывая к ответу друзей.

«Оно, конечно, проверить бы не мешало, — думал Женя, теребя унты. — Чем черт не шутит, но это же поход против Куликова!»

И Женя уставился с молчаливым вопросом на Бориса Петровича. А тот поднялся, одергивая свою вельветовую куртку.

— Ну, договориться можно черт знает до чего, — сказал он. — А у нас завтра производственно-техническое собрание по Шаману... Думаю, Куликов уже готовит какой-то документ и в пользу Игоря... В общем, утро вечера мудренее...

Женя оторопел: куда спешить, можно еще поразбираться.

— Он тянет резину из-за сюжета, — шепнул Борис.

И тогда Женя понял подоплеку запала Гария Иосифовича. Начинающий писатель на их глазах усложнял свой литературный замысел, а они уши развесили.

«Тянуть больше нет смысла, — кивнул Борис Петрович. — Надо отчаливать и уводить из дома гостя и постараться больше не пускать его сюда».

Женя понял, отставил рюмку с недопитым коньяком и тоже вскочил из-за стола.

— Что же, на этом покончить решили? — растерялся учитель.

— Надо идти, — ответил Борис Петрович и зашагал к двери деловитой походкой.

— Мне Андрея надо укладывать, — объяснил Женя, — дрова опять же кончились.

Он нахлобучил свою беличью шапку, надел полушубок, черным лаком отблескивающий на локтях, и спросил почти с угрозой:

— Ну, кто еще идет?

— Пожалуй, и я, раз вы так порешили, — вскочил этот шустрый Гарька и начал закручивать авторучку в тетрадь. — И мне за дрова надо браться!

Женя не стал дожидаться учителя. Он взмахнул кулаком, прощаясь с друзьями, и старательно зашагал к двери, всем своим видом показывая, какие они добрые хозяева и семьянины и любителям легкой поживы делать тут нечего.

Он стукнул в войлочное покрытие двери, она отошла в сенцы, и в ноги Жене кинулся клуб воздуха, столь плотный, что походил на стаю собак.

Женя выскочил в сенцы, распинывая ненавистные клубки холода. А со стен и потолка как бы в отместку полетел куржак, искрящийся в свете лампочки. Женя смахнул снег с воротника и вышел на крыльцо. До своих ступенек надо было пересечь только тень обоих сеней. Женя с ходу заскочил на свое крыльцо, и оно отозвалось утробным морозным гулом. Но Женя не помчался к теплу своей квартиры.

«Не уйду домой, пока не услышу такой же скрип с другой стороны, — решил Женя, устанавливая по свежей памяти Гарькино лицо. — Ишь ты, защитник нашелся, бодряк-говорун!»

Он поглядел в кухонное окно своей квартиры. Сквозь льдистые перья увидел полутемную кухню. На стене пламенели огни из печи. Через просвет между легкими портьерами была видна гитара на бревенчатой, еще неоштукатуренной стене, край белой кроватки и стол, за которым сидела Лилия Ивановна. Горы тетрадей окружали ее, а она терпеливо вычитывала каракули своих учеников. Тени под ее глазами, кажется, прибавлялись от строчки к строчке, отдельные волоски в растрепанных косах отливали в свете настольной лампы, будто седые. При верхнем свете работать было удобнее и светлей, но Андрейка не мог бы заснуть.

«Значит, сына уложила, — подумал Женя про Лилию Ивановну, — сама пусть померзнет... Не до своих дров, когда их рядом наломать собираются!»

И он тихо вошел в свою половину сеней. Куржак смутно белел — лампочка сгорела, и некогда было ее заменить.

«Сейчас это даже к лучшему, — Женя ежился в своем полушубке. — Учитель меня не увидит, а я услышу, когда он отчалит...»

Наконец дверь Слониковых заскрипела, и раздался сиплый кашель чужака. Учителя провожала Люся.

— Ну, как тебе наши парни? — поинтересовалась она.