Штаб Литтенхайма принял решение брать столицу. Не с налета, потому что это вряд ли бы удалось, да и стоило бы нам слишком больших потерь. Пусть к нам и прибыло большое подкрепление, едва ли не со всех планет Империи, однако те же корабли привезли и тяжелые вести. Против нас была собрана коалиция, в которую вошли все остальные государства, кроме Конфедерации, да и ее пираты активизировались на наших рубежах. Тэны с сарацинами объединились против наших войск на Когэне, тесня их каждый день на новые и новые километры. На Баварии снова высадились конфедераты и бостонцы, умудрившиеся найти общий язык. Атакам подверглись и другие планеты, включая мой родной Баден-Вюртемберг. Но самое странное случилось на Сааре. Сначала оттуда сообщили о возвращении "Мариенбурга" с Лейб-гвардии Тевтонским полком на борту. А уже через несколько дней планета заявила о выходе из состава Доппельштерна и переходе под протекторат Братства Орденов Терры. Теперь ей владел какой-то Тевтонский орден, по крайней мере, второе сообщение было отправлено от имени его великого магистра Авраама Алекса Тевтона. И, наверное, не одного меня это странное совпадение наводило на мысли определенного рода.

Вместе с подкреплением прибыло и пополнение для наших потрепанных полков. Я был на очередном совете, когда нам передали почти две роты новобранцев, заодно забрав абшидированных бойцов, остававшихся в полку до первого транспорта домой. Совет был достаточно интересным, на нем обсуждался скорый штурм Девелина, и что самое неожиданное - Волостов предложил мою кандидатуру в качестве командующего одной из колонн, что войдет в город. В нее по предложению все того же генерал-полковника войдут полки тяжелой пехоты.

– Полковник Нефедоров, - заявил генерал-полковник, - отлично проявил себя при штурме Серых гор. Одно то, что он не растерялся во время неожиданной для всех, - укоризненный кивок в сторону незнакомого мне генерала, скорее всего, начальника разведки, - летающих крепостей Альбиона, и неожиданное решение этой проблемы, служит полковнику наилучшей рекомендацией. Я считаю, что лучшего командира корпуса тяжелой пехоты, который ударит по Девелину с севера, нам не найти.

– Разве у нас закончились генералы?
– удивленно произнес седоусый Бахмайер.

– В моей армии, - ответил ему Волостов, - полковник Нефедоров выполнял генеральские обязанности, и командовал отлично. И сейчас он находится у меня на генеральской должности, - добавил он.

– Из штаб-офицеров в генералы военного может перевести только кайзер именным указом, - раздумчиво произнес Литтенхайм.
– Я отправлял представление на имя полковника Нефедорова, но ответа не получил. Однако и без указа могу назначить его командовать корпусом. После Серых гор я вполне уверен в вас, полковник, - обратился генерал-фельдмаршал лично ко мне, - не подведите моего доверия.

– Так точно, - гвардейски щелкнул я каблуками, - не подведу.

После совета я вернулся в полк, где, собственно, и узнал о пополнении. Крупные молодые ребята, явно вчерашние призывники, выстроились перед нашими казармами. Они были пока без доспехов, только в летней форме с драгунскими значками на петлицах.

– Молодцы, - расхваливал их с видом работорговца, предлагающего товар штабс-капитан Подъяблонский, на доспехах которого появились новые заплаты из свежего броневого пластика, - орлы. Лучших просто не найти. Все, как один, родом с Бадена, это по ним видно, гладенькие все, мордатые. Лоснятся просто.

Уроженец промышленного Вюртемберга Подъяблонский относился к баденцам, как к деревенщине, ведь второй континент нашего мира был преимущественно аграрным и нравы там царили патриархальные.

– Они хоть знают, с какого конца за винтовку браться?
– поинтересовался майор Штайнметц, в котором я как-то и не заподозрить не мог подобного отношения к баденцам.

– Да бросьте, майор, - бросил фон Ланцберг, - фенрих Шварц был парень не промах, хотя тоже был родом с Бадена.

– Бывают же исключения, - развел руками Штайнметц, со значением глянув в мою сторону.

Упоминание о Елене снова разбередило сердечную рану. Я ведь толком не разобрался в своих чувствах к ней. Наша последняя встреча, когда я прощался с ней перед посольством к демонам, мне казалось, что я отправляюсь на верную смерть, и потому ко всему примешивалась какая-то горечь обреченности. А после того не было времени, чтобы увидеться с Еленой, я смог только подать ей весточку, что я жив. Конечно, Елена обрадовалась этому, но это еще ничего не говорило о каких-то особых чувствах ко мне. Хотя я был точно уверен, радость ее была искренней. Елена простила меня, однако это, опять же, ничего не значило.

Более того, я не был до конца уверен в своих чувствах. Была ли это любовь, та, о которой поют в балладах, и над которой меня больше не тянуло цинично смеяться, как раньше. Или же мне просто понравилась весьма милая и отчаянная девушка. Тем более, что образ Елены в моей памяти начал стираться. В памяти остались только рыжие волосы, веснушки и улыбка. Конечно, я мог припомнить и какие-то случаи из времен нашего общения. Первую встречу, прогулку по моему родному городу, ее болезнь, явление фенриха Шварца, или как мы спали в обнимку, делясь друг с другом своим теплом. Однако я давно уже перестал разговаривать с ней, делясь всем, что произошло за день, как на Пангее и после нее, уже в окопах. Тогда это помогло мне не сойти с ума, теперь же перестал, как-то само собою вышло.