В ночи послышался голос Агафангела.

– - Но мы способны к познанию различий и количества, количество же, например, чисел, бесконечно. Вот вам и возможность познавать бесконечное.

– - Нет, - серьёзно возразил Нальянов.
– Бесконечное не может познаваться, если не перечислены все его части, а это невозможно. Ведь после восприятия максимального количества бесконечного можно всегда принять и нечто сверх него. И если даже признать новомодную придурь, что разум есть бесконечная способность к познанию, то надо возразить, что способность пропорциональна своему объекту, и разум должен так соотносился с бесконечным, как соотносится с ним его объект. Но среди материальных вещей не обнаруживается бесконечного, и поэтому разум никогда не может помыслить столь многое, чтобы он не мог помыслить затем ещё большее. Таким образом, наш разум может познавать бесконечность только потенциально.

Бартенев засмеялся и поднял ладони вверх.

– - Сдаюсь. Если такой схоласт начнёт рассуждать...

Нальянов усмехнулся, авторитетно поднял палец вверх и сказал:

– - В давние времена папа Бонифаций Восьмой объявил войну могущественному роду Колонна, жившему в Пенестрино. Бонифацию не удалось взять его силой, и тогда он призвал францисканского монаха Гвидо да Монтефельтро, обещал открыть ему двери рая и отпустить грехи, если тот даст совет, как победить Колонну. Тот дал лукавую рекомендацию обещать Колонне полное прощение, если они уступят Пенестрино, потом сровнять замок с землёй, а после - изгнать род из Рима. Папа так и поступил. У Данте лукавый францисканец попадает в ад. Чёрный херувим счёл, что, несмотря на обещанный папой рай, Гвидо должен получить, по лукавому совету своему, ад, и говорит ему: "Forse tu non pensavi, ch'io loico fossi?", дескать, "А ты не думал, что я тоже логик?" - Нальянов усмехнулся, - вот и я тоже всегда боюсь услышать это от чёрта.

– - С чего бы?
– усмехнулся монах.
– Вы же ничего не проповедуете, не интересуетесь преступлениями, не волочитесь за женщинами и не верите в народное счастье. Лукавых советов тоже не даёте. С чего бы вам беспокоится?

– - Из-за недостатка логики, отец Агафангел.

Бартенев повернулся к нему, долго смотрел в лицо, потом странно смущаясь и отворотив глаза от собеседника, точно про себя пробормотал: "Мне померещилось, что у вас совсем не логики недостаток"

– - Конечно, грехи мои явны, - Нальянов рассмеялся.
– Окромя гордыни бесовской, грешен всем набором барским - от безделья и лени до уныния.

Бартенев, раз подняв глаза на Нальянова, тут же и опустил их.

– - Я вам не духовник. Но, хоть и умны вы пугающе, кажется, несчастны очень, - он умолк, заметив, что Нальянов отшатнулся.

Монах стал торопливо прощаться. Нальянов, как заметил Дибич, на прощание взял благословение, а после, не глядя на монаха, медленно пошёл к дому.

Дибичу не понравился услышанный разговор - и какой-то схоластической дидактичностью, и своей неотмирностью, и тем, что Нальянов был столь красноречив не с ним, а с монахом. Он поймал себя на том, что едва ли не ревнует. И бунтовало не самолюбие - снова заныло сердце. Он вышел из тени, шаги его зашуршали по гравию, и Нальянов, уже севший на скамью у входа, обернулся.

– - А, Андрей Данилович!
– он поднялся навстречу Дибичу.

– - Не знал, что вы с монахом-то знакомы.

Нальянов вдруг подался вперёд.

– - Агафангел? Вы его знаете?

Дибич кивнул.

– - Конечно. Учились вместе. Безумец. Загубленная жизнь. Сын Гордея Бартенева, богача-промышленника. Способности к математике, физике. Ему прочили блестящее будущее - и вот, всё насмарку. Богоискатель... Он служит в Павловске.

– - Григорий Бартенев, - пробормотал Нальянов, кивнув, и продолжил, резко меняя тему, - ну, и объясните теперь, Бога ради, смысл вашего красноречивого взгляда. Зачем вам пикник у Ростоцкого, точнее, зачем вам на оном увеселении я?

Дибич сел на скамью.

– - Честно? Я заинтересовался иррациональными вещами, а именно - вашим колдовским обаянием, и хочу попытаться разложить его на составляющие. Проанализировать.

Нальянов расхохотался, хоть и негромко и не очень-то весело.

– - Объектом разума может быть только рациональное, дорогой Андрей Данилович, - заметил он.
– Иррациональное же непознаваемо по определению. Его можно ощутить, но это, мне казалось, не про вас.

– - Господи, вы отказываете мне в способности чувствовать?
– удивился Дибич.

– - Боже упаси. Но вы собираетесь познавать фантомы.

– - Ну, нет. Вы - просто колдун. И я докопаюсь до разгадки.

– - Колдовство - в женской глупости, дорогой Андрей Данилович. Только женщина может быть одновременно верить комплиментам и быть уверенной, что мужчинам верить нельзя.
– Нальянов невесело усмехнулся. Он снова, казалось, зримо удалялся в свои мысли, был рядом и в то же время бесконечно далеко.

– - А как вам ваша сегодняшняя дама, мадемуазель Галчинская?
– любезно осведомился Дибич.

– - Она совершенно непереносима, но это её единственный недостаток, - с улыбкой ответил Юлиан, но глаза его в свете фонаря были почему-то откровенно злы.

Дибич подумал, что ему померещилось. Он попрощался с Нальяновым, однако направился вовсе не домой. Ему совершенно нечего было делать дома, и он решил сходить к Малеру: его портсигар опустел. Франц Малер жил на втором этаже над своим магазином и покупателям был рад в любое время. После Дибич медленно побрёл по тёмной улице, освещённой только у почты.