– Если я правильно понял, вы оставили меня для того, чтобы я задался некими вопросами. Я и спрашиваю. Что вам известно о Климентьевой такого, что вы отговаривали меня от встреч с дев... впрочем, девицей ли?

Нальянов улыбнулся.

– О, нет-нет! Ничего дурного о мадемуазель Климентьевой я не знаю. Я попросил вас остаться, чтобы вы перестали задаваться пустыми вопросами на мой счёт. Что до мадемуазель Климентьевой, выкиньте её из головы. Либо - честно посватайтесь.

Дибич обомлел. Слова Нальянова были либо издевательством, либо - безумием.

– Вы сошли с ума? Девица влюблена в вас, как кошка, а вы предлагаете...

– Она же нравится вам.

– И что? Хотите поглядеть, как она и из-под венца прибежит к вам? Вы оскорбляете меня.

– Да нет же...
– Нальянов поморщился и закусил губу. В глазах его мелькнуло что-то нечитаемое. После минутного молчания Юлиан добавил, - простите, я не хотел обидеть вас, дорогой Андрэ. Всё пустяки.

Дибич снова скорчился в кресле. Он не обиделся, скорее снова не мог понять чего-то. Главное ускользало, терялось, расползалось. Но одно обстоятельство он уточнил.

– Простите, Юлиан, но если вы ничуть не любили Анастасию Шевандину и знали, что она распутна, зачем затащили в постель? Я, видит Бог, не всегда был честен с женщинами, но спал только с теми, кого любил. Для "холодного идола морали" это несколько странно, вы не находите?

Нальянов смотрел отрешённо. Он снова думал о чем-то своём, но тут взгляд его сфокусировался на Дибиче.

– А я и не затаскивал, помилуйте. Даже втолковать ей пытался, что она нужна мне, как летошний снег. При этом ее развращённость проступила не сразу, хоть я и понимал, что она была кем-то совращена. Уж слишком была смела и слишком дерзко навязывалась. Но я ей честно сказал, что никогда не полюблю её.

– То же самое было и с Елецкой?

Ответ поразил Дибича безмятежностью.

– Разумеется. Только хуже... В смысле - истеричней.

Дибич неожиданно расхохотался.

– Да, понимаю. А ведь, пожалуй, те, кто называют вас подлецом, правы. Будем логичны, воспользоваться любовью женщины, - Дибич глумился, чувствуя странное удовлетворение, - это почти "право на бесчестье..." Есть всё же какое-то самоуважение, внутренняя порядочность, наконец...

– Мне порой кажется, что умение мыслить логично позволяет человеку выстраивать лишь цепь закономерных ошибок, Дибич, - презрительно перебил Нальянов.
– Впрочем, не люблю морализировать, так что оставим, - всё так же безмятежно и продолжал Юлиан.
– Что до меня, то я и был честен. Кристально. В первый раз, - уточнил он, зло, по-мефистофелевски, сощурив глаз.
– И честно сказал, что предложенная девицей любовь мне не нужна, а воспользоваться её чувствами я считаю бесчестным. Я поступил, как истый джентльмен.

Дибич смерил его внимательным взглядом. От тона Нальянова, страшного своей мертвенной бесстрастностью, улыбка его исчезла.

– И что?

– Девица написала мне несколько дюжин писем, кои я, не распечатывая, швырял в стол, потом наглоталась сулемы.
– Нальянов по-прежнему был хладнокровен и невозмутим. Дибич на миг почувствовал себя дурно. Нальянов же чесал за ухом кота, и был все так же задумчив.
– С тех пор я честно не поступаю. Просто боюсь. Но насчёт порядочности - ну... в блуде я духовнику каюсь, конечно. Притом, я, знаете ли, вовсе не блудлив, - в тоне Нальянова не было усмешки, он был очень серьёзен.

– Господи, Юлиан... как вы с этим живёте? Я не знал...

– Полно.
– Голос Нальянова был лёгок как летние облака, - la douleur n'embellit que le coeur de la femme. Я не люблю вспоминать об этом, но если встречаю подобный типаж, а сегодня только он и встречается, резких движений больше не делаю, только и всего. С ничего не значащими словами лучше согласиться.

– Подождите, - Дибич понял, что Нальянов, видимо, подлинно страдает, но научился скрывать боль.
– Но... когда влюбляетесь сами - неужели и тогда...

Лицо Нальянова омертвело в высокомерной холодности.

– Перестаньте, Андрэ. Не хватало мне уподобиться мадемуазель Елецкой. Не смешите.

– То есть... вы никогда не любили?

– Не задавайте глупых вопросов, Андрэ.

Дибич наконец разобрался в сумбуре своих мыслей.

– Постойте... Вы же... только не лгите, я же видел... вы вчера возликовали, поняв, что она мертва!

Нальянов опустил глаза, потом усмехнулся и покачал головой.

– Да нет же, Андрэ. Я обрадовался, что она убита.

Дибич заморгал, закусив губу. У него закололо в висках.

– Что? И вы... признаетесь в этом?

– Почему нет? Я не заметил убийцы, и опасался, что идиотка сама бросилась в истерике с моста, я же знал, что она приходила к вам ночью, думая, что идёт ко мне, если она поняла, что ошиблась, а ещё того хуже, подумать, что это я так над ней подшутил, могла и психануть. Подобные мерзавки редко кончают с собой, но он была истерична и страстна, поэтому я не исключал суицида. Но на берегу я сразу заметил следы удушения. Чай, не впервой, я же работал у отца. Стало быть, это не самоубийство, понял я. Ну и хвала Всевышнему - это было дело полиции, я же был озабочен только тем, чтобы не простудиться, - Нальянов гладил кота и смотрел в окно.