Сам Юлиан видел потрясение Валье при этом известии. Несчастный отрок побледнел и долго молчал, беззвучно шевеля губами. К вечеру этого дня Юлиан поймал на себе задумчивый взгляд брата, но только на следующее утро, когда Валериану разрешили наконец пойти в гимназию, и Юлиан провожал его, тот осторожно спросил:

– - Ты... эту... эту... женщину... погибшую... ты видел её в имении?

Юлиан вздохнул, глядя на осунувшееся лицо брата. Он любил брата. Любил трепетно, почти страстно. Мать не интересовалась сыновьями, несколько раз при входе его в комнаты она отскакивала от их гувернёра с тем же выражением, что было на лице Нины... Теперь он осмыслил это и зло скрипел зубами.

Как-то в отцовском кабинете мальчишки нашли на столе уголовное дело. Юлиан читал с восторгом и интересом, Валериан же проронил, что все эти убийцы - удивительно неумные, они не боятся Бога. И вот теперь тринадцатилетний Валериан, ставший жертвой растления похотливой твари, спрашивал его, убийцу, о той, что погубила его чистоту. Юлиан смотрел на брата безучастно и спокойно.

– - Видел. Она погибла. Забудь о ней.

Валериан судорожно вздохнул, обжёг его взглядом, но снова ничего не сказал.

...Монах долго молчал, потом спросил.

– - И сожалений у вас нет?

– - Я не хотел знать, где её надгробие. Узнал бы - помочился на могилу.
– Взгляд Нальянова налился вялой тоской.
– - Я пытался уверить себя, что случившееся было в чем-то промыслительно. Эта женщина остановила меня и брата перед стезями распутными, но в итоге Валериан стал калекой. У него необычная память, и, конечно же, он не смог забыть пережитого. Хладнокровие прячет искаженность души и отвращение к плотскому - только так он смог откупиться от прошлого. Он разгадывает полицейские ребусы, занимает ум головоломками преступлений, как несчастный Кай складывал из льдинок слово "вечность". Я же... Да, я убийца. Душа мертва, и не распутство этой Нины убило меня, а желание её смерти. Я стал подлинным выродком. Валериан не выносит женщин. Я не могу любить. Любая связь с женщиной начинает мучительно тяготить после первой же ночи, во мне поднимается злоба. Любая из них Нина - точнее, становится ею после первого же соития.

– - Вас можно пожалеть... Почему вы назвали себя выродком? Ваша душевная боль может быть уврачёвана, поверьте... Христос...

– - Вы не дослушали, - перебил Нальянов, он сжал зубы и на скулах его обозначился румянец, - я ещё исповедоваться не начал. Мои детские воспоминания - давно в прошлом. Потом... потом был скандал с матерью. Меня обвиняют, что я был её палачом. Каюсь, был. Когда я понял, что она бросала нас вдвоём с Валье только для того, чтобы самой валиться под конюха - эта мысль переворачивала душу, точно Нина улыбалась мне с того света. Я не мог видеть мать, и боль отца... я каюсь. Я был непомерно жесток. - Он рассказал о смерти матери.
– Когда мать умерла, приняв снотворное, я считал себя правым, но теперь ... я каюсь.

– - Простите, Юлиан, а Бога-то вы тогда вспомнили? Таким, как вы, трудно верить.

– - Да, Спаситель нужнее слабым, - исповедник твёрдо кивнул.
– Но я всегда понимал, что если над таким, как я, не поставить силы, меня превосходящей, я такого натворю...

Монах молчал. Его исповедник был наделён таким умом, что и сам мог понять, что с ним.

– -На слабость духа тут ничего не спишешь. Но, может, просто ... показаться врачу. Это надлом...

– -Не люблю врачей, - вяло откликнулся его исповедник.
– Латынь мёртвый язык ещё и потому, что чем больше на нем разговаривают врачи, тем меньше шансов у пациента остаться в живых. Но я знаю латынь. У меня - устойчивая психика.

– -Что есть устойчивая психика?

– -Это когда жизнь, пиная вас, ломает себе ногу, - не задумываясь, ответил Нальянов.

– - А то, в чём вас обвиняют? Связи с женщинами?

– - Ни одной связи с женщинами у меня никогда не было, Агафангел, - Нальянов, казалось, хотел отмахнуться от вопроса.
– Я проклят, понимаете? Все девицы и женщины - алчут связи со мной, как мотыльки ищут свечного пламени. Если пламя закрыто от них стеклом - они умирают от тоски по его сиянию, а если открыто - опаляют крылья и гибнут. Но свечному пламени нет дела до мотыльков. В определениях же я точен. С недавних пор я стал замечать, что нарочито стараюсь ... влюбить в себя женщину, довести её до безрассудства и погубить. Тем более что для этого мне ничего делать не надо. Но я стал чувствовать, что мне нравится это. Я наслаждаюсь её гибелью. Я стоял над удушенной Анастасией Шевандиной и наслаждался. То мгновение, когда я возвышался над Чёртовым Омутом, вернулось, я ощутил... я снова ощущал эту мощь... Нечеловеческую. Дьявольскую.
– Голова исповедника согнулась почти до аналоя.
– Я болен, болен, болен, - прошептал он.
– Валье говорит, что я сатанею. В Париже я почти бездумно убил человека. Это был предатель, по вине которого погибли наши люди, и я хладнокровно уничтожил его. Валье испугался. Но где я неправ? Что не так? Иуда должен повеситься сам? Мы же потеряем империю! Расползается крамола, чёрная ересь, отравляет души... А мы? Либеральничаем и заигрываем с дурью, когда нужны костры инквизиции и трибуналы. Ведь эти же осоргины, дорвавшись до власти, нас не помилуют, уверяю вас. Ни вас, отче, ни меня.

– Из душ уходит Христос, - мрачно кивнул монах.
– И остаётся нам дом наш пуст. Но вы должны думать не об империи, а о своей душе. Вы только страшно укрепились в испытании, которое любого сломало бы, но сила ваша теперь ломает вас самого. И сломает, если не опомнитесь. Помните о Христе, поминутно помните. Ваша человечность спасена будет только в Духе Святом.

Он ничего не добавил, лишь накрыл голову Нальянова епитрахилью. "Господь и Бог наш, Иисус Христос, благодатью и щедротами Своего человеколюбия да простит ти чадо Юлиане, и аз недостойный иерей Его властью мне данною прощаю и разрешаю тя от всех грехов твоих, во Имя Отца и Сына, и Святаго Духа. Аминь".

Эпилог.

Месяц спустя.

Иногда человек погибает

при попытке бегства от себя самого.

Неизвестный автор

Петербург среди резких смен приносимого порывами ветра дождя в неизменно солоновато-дымном воздухе сиял как мимолётная улыбка. Искривлённые вечерние лучи оттеняли золочёный узор портьер. В столовой дома на Невском сидели братья Нальяновы. Старший уже позавтракал. Лакей внёс десерт и вино. Окна были распахнуты, ветер чуть покачивал тяжёлую портьеру. Валериан Нальянов отложил газету и обернулся к брату.