Эммой он хотел её больше, чем кто-либо когда-либо хотел. Он думал, что желание могло бы убить его. Но теперь он знал, что воображение – слабая вещь. Даже тогда, когда он выплёскивал его краской на холсте, оно не могло отразить всю насыщенность её кожи на его, сладко-горячий вкус её рта. Он думал, что желание не убило бы его, но знал, что то, чего ему так не хватает - может.

Он с силой впился ногтями в ладони. К несчастью, он сгрыз их слишком сильно для того, чтобы нанести себе большой вред.

– Видя, что создание оказалось не моим отцом – заставляет меня думать, как много в моей жизни было иллюзией, - говорила Эмма. – Я потратила столько времени, чтобы отомстить, но мщение не сделало меня счастливой. Кэмерон не сделал меня счастливой. Я думала, что все вещи, которые делают меня счастливой,

были иллюзией, - она повернулась к нему, её глаза были широкими и до невозможности тёмными. – Но ты одна из немногих реальных вещей в моей жизни, Джулиан.

Он мог чувствовать, как бьётся его сердце. Все другие его эмоции – ревность к Марку, боль от разлуки с Эммой, его беспокойство за детей, его страх от того, что они заложники Благого двора, – исчезли. Эмма смотрела на него, её щёки блестели, губы были приоткрыты, если бы она прислонилась к нему, если бы она хотела его, он бы сдался, раскололся бы на куски. Даже, если бы это означало предательство его брата, он бы сделал это. Он бы притянул её к себе, уткнулся бы в неё, в её волосы, в её кожу, в её тело. Это было бы то, о чём он вспомнит позже, в агонии, которая покажется раскалённым добела ножом. Это было ещё одним напоминанием того, чего у него никогда не было. Он бы ненавидел себя за то, что причинил боль Марку. Но ничего из этого не остановило бы его. Он знал, насколько далеко зашла его сила воли, и он достиг её предела.

Его тело уже дрожало, а дыхание ускорялось. Нужно было только протянуть руку.

– Я хотела бы стать парабатаями снова, - сказала она. – Какими мы и были раньше.

Слова взрывались, как удары в его голове. Она не хотела его; она хотела быть парабатаями, и всё.

Он сидел здесь, думая о том, чего он хотел и сколько боли готов был принять, но это не случилось бы,

если бы она не хотела его. Как можно быть таким глупым?

Он сказал спокойно: - Мы всегда будем парабатаями, Эмма. Всю жизнь.

– Было странно с тех пор, как я начала встречаться с Марком, - сказала она, встретившись с ним взглядом. – Не из-за Марка. Из-за нас. Из-за того, что мы сделали.

– Всё будет в порядке, - сказал он. – Нет никаких правил по этому поводу, никаких указаний. Но мы не хотим ранить друг друга, поэтому не будем.

– Есть парабатаи, которые стали ненавидеть друг друга. Подумай о Люциане Греймарке и Валентине

Моргенштерне.

185

http://vk.com/the_dark_artifices 2017

– Это не произойдёт с нами. Мы выбрали друг друга, когда были детьми. Мы выбрали друг друга снова, когда нам стало четырнадцать. Я выбираю тебя, и ты выбираешь меня. Это и есть церемония парабатаев, не так ли? Это способ скрепить обещание. Тот, который говорит, что я всегда буду выбирать тебя.

Она прислонилась плечом к его руке, простое лёгкое прикосновение её плеча, но его тело запылало,

словно фейерверк над пирсом Санта-Моники.

– Джулс?
– Он кивнул, не решившись ничего сказать.
– Я тоже буду всегда выбирать тебя, - она положила голову ему на плечо и закрыла глаза.

* * *

С самого начала Кристина проснулась от нелёгкого сна. Комната была тусклой. Она свернулась калачиком в изножье кровати, поджав ноги под себя. Киран спал в наркотическом сне, подперев подушки, а

Марк был на полу, запутавшись в одеялах.

Два часа, говорила Нене. Она должна была проверять Кирана каждые два часа. Она посмотрела на

Марка, решив, что не может его разбудить, вздохнула и поднялась в сидячее положение, наклонившись к принцу фейри.

Многие люди выглядят спокойными, когда спят, но не Киран. Он с трудом дышал, его глаза бегали взад и вперёд. Его руки беспокойно метались по покрывалу. Он всё еще не проснулся, когда она прислонилась к нему, чтобы поднять рубашку неуклюжими пальцами.

Его кожа горела. Он был до боли прекрасным так близко: его длинные скулы соответствовали длинным глазам, их густые ресницы растушевывались вниз, а его волосы были иссиня-чёрные.

Она быстро сменила компресс; старый был наполовину пропитан кровью. Как только она наклонилась вперёд, чтобы стянуть рубашку вниз, её запястья были зажаты как в тисках.

Его тёмный и серебристый глаза смотрели на неё. Губы разомкнулись; они были потрескавшимися и сухими.

– Воды?
– прошептал он.

Как-то, одной рукой, ей удалось налить воду из кувшина, стоящего на тумбочке, в оловянную чашку и подать ему. Он пил, не отпуская её.

– Может быть, ты не помнишь меня, - сказала она.
– Я - Кристина.