Психея восклицает:

– Свершилось! Боги Греции воскресли!

В безумной радости она пляшет, а с нею и ведьмы, старые и юные, теперь, видно, вакханки пресловутые. Топи и болота сияют свежей зеленью и водой до лугов и лесов, среди которых выделяются пригородные парки и дворцы, и совсем рядом - стройный город с золотыми шпилями, на кончике одного из них - ангел, другого - золотой парусник, столь чудесный, словно плывущий в воздушном океане здесь и в неизмеримых далях Вселенной.

Вдоль рек, по опушкам леса всюду цвела черемуха, расцветали на глазах яблони и вишни.

Длинной вереницей спускалось с горы шествие из козлоногих сатиров и пленительных нимф, из вакханок и тех, кто сопровождал их, подчас известнейших лиц всех времен и народов, из богинь и богов. Оно растекалось по паркам и садам Петергофа, Гатчины и Царского Села, что наблюдал откуда-то сверху Аристей, словно пролетая в поднебесье.

С наступлением дня не все участники мистерии исчезли, а застыли в их статуях и бюстах по садам и в интерьерах дворцов.

Диана, последовав за Психеей, вошла в дом графини Анастасии Михайловны в Царском Селе, чтобы отдышаться, ведь и душе-невидимке необходим приют.

Было уже утро. Выглядывая в окно из библиотеки в сад, она в стекле увидела свое отражение и отпрянула от неожиданности, при этом чья-то тень промелькнула на полу; и тут она ясно ощутила себя, а не одни глаза, свое тело, свое дыхание, живую жизнь в себе, как при пробуждении от сна.

Она застыла, боясь шелохнуться, как статуя. Эста вошла и всплеснула руками.

– Диана! Это не сон!
– Эста забегала около нее.

– Ты меня видишь?

– Вижу! Как и себя. Как это утро. У Аристея есть даймон. Он вернул тебя к жизни.

– А где он?

– Думаю, он скоро явится, если проявляет заботу о нас, пребывая даже в странствиях.

– Хорошо. Предупреди графиню. Устрой меня где-нибудь. Я не спала целую вечность.

– На пресловутом шабаше ведьм произошло не только воскресение богов, но и смертных.

– Это был шабаш ведьм?
– Диана упала в кресло в счастливом изнеможении, как после спектакля.

– Уж конечно, не пресловутый шабаш ведьм, а мистерия с воскресением Диониса, - отвечала Эста.

– Мне кажется, я там видела Аристея. Он пролетал над Вороньей горой, как ангел, весь из света.

– Как Люцифер!
– рассмеялась Эста.
– Он-то и сотворил чудо.

– Как поверить? Может быть, это всего лишь видения моей блуждающей души, - засыпая в кресле, прошептала Диана.

Задергивая жалюзи, Эста увидела внизу в саду Леонарда и выбежала к нему.

– О, Психея!
– Леонард не помня себя заключил девушку в объятия, и она осыпала его поцелуями. Впервые после всех недоразумений, превращений и разлуки они встретились лицом к лицу, сами по себе, какие есть, какими стали, казалось, спустя столетия.

– Эрот!
– рассмеялась Эста сквозь слезы.
– Наконец-то! Где ты, милый мой, был?

– Все хорошо?

– Да. Все хорошо, что хорошо кончается.

– Мне кажется, все только начинается, как новый день, - Леонард поднял руку на свежую синеву небес, с белыми кучевыми облаками, которые отражались чисто и ясно в водах пруда, как стая лебедей.

Эста рассмеялась и, наклоняясь над водой, взглянула на себя, как в зеркале. Леонард тоже поглядел в серебряное зеркало вод, а затем глаза их встретились - здесь и там, в бездонной глубине времен, куда они проваливались и всплывали вновь. Чтобы их снова не затянуло, они, взявшись за руки, вышли на дорожку.

– Что хорошо кончается, то длится вечно, - продолжал Леонард носиться с мыслью, высказанной Эстой.
– Первообразы в нас и воссоздаются через нас. Так творится вечность, и мы причастны к ней. Вот почему и поныне здесь все дышит для нас атмосферой юности поэта и древнего мира. Здесь наша мифическая родина.

– Хорошо сказано, - подал голос Аристей, показываясь из-за деревьев за поворотом аллеи.

Эста вскинулась и обняла художника с благодарностью, а глаза ее наполнились слезами.

– Что с вами, Эста? Диана?
– Аристей тотчас все понял, и радость возвращения сменилась болью, неожиданно глубокой и сильной, всеобъемлющей.

Ведь на шабаше ведьм промелькнула и Диана, и он решил, что она умерла за время его странствий, впервые воззвал к даймону, и тот отозвался: над городом заблистал Золотой парусник, и коснулись его поднятых рук пучки света, коими он стал, как кистью, воспроизводить тени, смутные и отчетливые, прежде всего, разумеется, ту, что вызвал в его представлении образ Дианы - не из его «Фантазий в духе Ватто», а из сцены в Эдеме.