– Это Золотой парусник испускает снопы света, каковые играют роль спасательных кругов.

– Хорошо. Я могу взойти на Золотой парусник?
– справился Аристей, принимавший его раньше всего лишь за игрушку даймона, сколок с корабля на кончике золотого шпиля Адмиралтейства.

– Это необходимо, - даже весьма удивился даймон.

– А он настоящий?

– Более, чем настоящий. Разумеется, для плавания в воздушном океане. И в безвоздушном - тоже.

– Он сооружен для восхождения в страну света?
– догадался Аристей, наконец, сознавая свои цели и задачи, над осуществлением которых даймон, похоже, неутомимо трудился.

Даймон весь просиял.

У графини в ее спальне Эста застала горничную, повара с его семейством, конюха, дворецкого, ее людей, с которыми она прощалась в присутствии священника. Кутаясь в шаль, она сидела в кресле, хотя уже не могла сама ни встать, ни одеться. И все же лежать в постели ей казалось утомительней, а главное, скучно.

Вообще приближение смерти она ощущала, как нарастающую скуку, в постели - до тоски. После гибели племянника в войну, офицера царской армии, близких родных у нее не осталось. Впрочем, наследники отыщутся, говорила она, если ее дом и имение в Калужской губернии не станут народным достоянием. Все это ее уже мало заботило.

Единственное, что она еще хотела сделать, это отблагодарить людей, которые всю жизнь служили ее семье и ей, ныне уравненные с нею в правах как граждане республики. Никогда она не принижала их, не были они ее рабами, и все же она испытывала вину перед ними. Она просила прощения у всех и каждого за то неравенство, которое существовало между ними, не ею выдуманное, а люди, кажется, не совсем понимали ее, просили у нее прощения чисто по-христиански за все прегрешения перед доброй барыней.

Было и трогательно, и тягостно, что все чувствовали, и графиня, вздохнув, поспешила всех отпустить. Позже ушел и священник. Заглядывал вечером врач, а Эста заботилась о графине, как сестра милосердия. Ведь в годы войны она посещала курсы сестер и даже работала в госпитале.

Уже в ночь, когда остались одни, Анастасия Михайловна спросила с легкой усмешкой:

– Ты не привела его?

– Привела и спрятала в своей комнате, - пошутила Эста с намеком на «Пиковую даму» Пушкина.

– И он войдет сюда с пистолетом выведать у меня тайну трех карт?
– оживилась графиня, тотчас подхватив шутку девушки, ее бедной воспитанницы.

– О, нет, - покачала головой Эста со слабой улыбкой.
– Если бы его прельщали злато и власть, вероятно, он все это имел бы, представ, как его именуют, князем мира сего.

– Или Наполеоном? Ротшильдом?

– Но в князьях-то ходят другие, а он поэт. И все свои прегрешенья против человечества валят на него.

– А ныне не он торжествует?
– усмехнулась старая женщина.

– И правда! То-то мы все бедны, как он, - невольно рассмеялась Эста.

Но Анастасия Михайловна продолжала всерьез:

– Говорят о молодом боге, пришедшем обновить мир. Не помню, откуда эта фраза... Но разве это не о нем, Эста?

– О, графиня! Может быть, вы правы. Что князь мира сего? Лишь образ зла, что творят сами люди, самые корыстные, самые честолюбивые из них. А поэт... Разве не Гомер сотворил Элладу, что и поныне сияет нам в исчезающих веках?

– Где он?

– Он уехал в Москву, чтобы увидеться с матерью. Звал меня с собой.

– А ты?
– вся покачнулась старуха.

– Я не была готова. Хотя все эти годы кого же я ждала, если не его?
– задумываясь, произнесла Эста.

– Нет, уж скажи прямо, ты не решилась оставить меня одну, - графиня растрогалась и, сделав несколько безуспешных как будто глотательных движений, верно, уже не имея сил разрыдаться, лишь прослезилась и закрыла глаза.

Была уже ночь. Горела лишь одна свеча, вместо пяти, на канделябре из золоченной бронзы, к которому, может быть, прикасался рукой Пушкин или его жена красавица Натали.

Эста вышла из спальни, заслышав чьи-то шаги, чтобы дать графине вздремнуть. То был Аристей со свечой.

– Где графиня?
– шепотом спросил он.

– Заснула. А что?

– Говорят, она ходит по дому, как привидение. Все до смерти перепугались.

И тут в самом деле показалась из другой комнаты Анастасия Михайловна. Она вступала медленно, слегка вытянув руки вперед. Глаза ее закрыты.

Эста приоткрыла дверь в спальню, где в кресле она же сидела в усыпленной позе, как вдруг, открыв глаза и приподнимая голову, вскрикнула: «Ох!» - в изумлении и откинулась назад.

А та, что вышла из соседней комнаты, покачнулась, открыла глаза и рассмеялась со словами: «Я жива?» Аристей подскочил к ней и увел обратно, чтобы не видеть ей мертвого тела старухи в спальне.

В ночной тишине, как нарочно, раздавались гудки паровозов - близко и далеко, может быть, с вокзалов города. И уже занималась заря нового дня.

Радость возвращения на родину и в свой век после странствий не была бы для Аристея столь полной, если бы не победа революции. Те надежды, упования, с чем он вступал в жизнь, да и все его поколение, словно предчувствие Данте, когда он сказал: «Начинается новая жизнь...», осуществились, как бывает редко в истории и в судьбах людей.