– Воссоздается личность в том возрасте, в каком она достигает совершенства, - промолвил даймон.
– Иосиф спасен так же, как и Мария.

– Мария?
– смутился Аристей.
– Они оба вне смерти?

– И да, и нет. Возвращение к жизни настолько необычно, помимо всевозможных обстоятельств, что все вольно или невольно собираются вместе, ну, скажем, как члены кружка друзей искусства и природы, заседания которого проходят здесь в библиотеке регулярно. Поскольку большинству из них и жить-то негде и не на что, все они находят пристанище на Золотом паруснике, на котором однажды можно вознестись до замка в горах.

– И посетить страну света?

– Необходимо продумать наши цели и задачи, - заметил даймон и скромно склонил голову, принимая обычную для него позу.

В библиотеке Аристей застал Тимофея Ивановича в добром здравии, даже более подвижного и веселого, чем обычно. Здесь была и Эста, это она собрала кружок друзей искусства и природы по типу Флорентийской Платоновской академии.

Наступал тихий, ослепительно сияющий вечер, когда Эста сверху в окно увидела Леонарда, расхаживающего в саду. В библиотеке уже собиралась публика. Далеко не сразу она вышла к нему, да и то, чтобы пригласить его полуофициальным тоном на заседание кружка друзей искусства и природы.

Всякий раз после разлуки им приходилось с осторожностью обращаться друг с другом, как бы заново привыкать и узнавать. Хотя он вызывал доверие и улыбку у всех при первом соприкосновении, он словно не желал подпадать под ласку и сторонился, и Эста невольно держалась с ним также. Его появление возбудило всеобщий интерес и любопытство, что, конечно, весьма смутило Леонарда. Посыпались вопросы, от самых серьезных до курьезных.

– Правда ли, что вы тот самый Эрот, который объявился однажды прямо на студенческом балу-маскараде в Петербурге?

– И, что же, признайтесь, это была шутка, розыгрыш или нечто сугубо мистическое?

– Мифологическое!
– кто-то уже и отвечал за него.

– А зачем вам понадобилось еще выдавать себя за Люцифера?

– Кто же вы на самом деле?

Эста с улыбкой предоставила ему слово. Леонард оказался в большом затруднении. Поведать историю его приключений - легко сказать, тем более теперь, с зарождением у него замысла мировой драмы. Тут вошел Аристей, и Леонард сразу попал в колею их раздумий и странствий. Кстати прозвучал вопрос, собственно, на ту же тему, какая занимала всех.

– Позвольте узнать, какая связь, на ваш взгляд, существует между двумя, казалось бы, столь разными образами античной и библейской мифологии, Эротом и Люцифером?
– спросил с глубокомысленным вниманием маститый поэт и мыслитель.

– Да нет между ними никакой связи!
– поспешил высказаться некто, кажется, из новоявленных богоискателей.
– Как нет ничего общего между древнегреческой мифологией и религией Христа. Там басня, а здесь вера.

– Греческая мифология тоже была религией, художественной религией греков, - возразил тут же другой.
– Она лишилась сакральности, благодаря развитию искусств. Но ведь и христианство, благодаря развитию наук, лишилось в громадной степени своей сакральности и всеобщности как мировоззрение.

– Общее несомненно есть, - подхватил третий.
– Мифы, сказания, жития имеют одну и ту же природу, в конце концов, одни и те же сюжеты и образы, пусть под разными именами.

– Прекрасно!
– вскинул голову Леонард.
– Необходимо лишь заметить, что античное миросозерцание эстетично по своей природе, а христианское - морально. В этом плане они как будто антиподы (исторически уж точно, поскольку христианство выступило отрицанием язычества с его многобожием), но в сфере человеческого познания и бытия эстетическое и моральное, если не впадать в односторонности, выступают изначально в единстве, что мы и находим у греков. Но рефлексия, впервые проявившаяся столь удивительно у Сократа, с обращением человека внутрь себя вместо изучения природы и искусства, нарушила это единство и всеобщность мировоззрения греков.

С осознанием человека своего Я, отличного от всеобщего, воплощенного в полисе, Афинское государство распадается на атомы и рушится под воздействием внешних сил. Такова судьба Сократа, с которым напрямую связана трагедия Греции, - Леонард взглянул на Эсту.
– То, что постигло Грецию в золотой век ее культуры, повторилось впоследствии в распаде Римской империи. И здесь моральная рефлексия сыграла свою двусмысленную, разрушительную роль, подтачивая изнутри как личность, так и государство. Но рефлексия - это ведь и наука - вновь открыла античность, что обогатило и христианство, пока античная традиция не дала себя знать столь дивно и продуктивно в эпоху Возрождения в Европе.

– Все это не новость, - нетерпеливо пробормотал некто.

– А в России, - продолжал Леонард, кивнув головой, - благодаря реформам Петра Великого, у нас возникают те же самые явления. Словом, то, что мы воспринимаем как трагедию России с точки зрения моралистов, будь то славянофилы или западники, или нынешние наши богоискатели и православные мыслители, если взглянуть с эстетической точки зрения, то есть всеобъемлющей, предстанет как Ренессанс.

– Что-о? Как! Ренессанс в России?!
– раздались возгласы недоумения и восторга.