Сейчас, когда ей не ставят капельницу, — это было первое, чем Преданные решили больше не утруждать себя, она выпивает капельку сока, а после этого делает упражнения и накачивается водой, чтобы сохранить форму. Сейчас, когда она ложится на спину, живот, кажется, выступает на полдюйма меньше, а руки, она уверена, становятся тоньше. Еще несколько дней в таком режиме, и она снова станет такой, какой была до того, как ее забрали, и даже лучше, чем раньше. Может, ей даже удастся достичь желанной цели, веса восьмидесяти с небольшим фунтов[40], и она будет красива. Вставая, она проводит ладонями по телу и ощущает себя стройной. Пусть у нее немного кружится голова, но она достигла очищения. Если она все правильно сделает, то, наверное, ее душа воспарит, и не придется больше бороться со страстным желанием что-нибудь съесть (ЕДА — ЭТО ЗЛО). У нее звенит в ушах, как будто хлопает крыльями многочисленная стая птиц.

Хотя, возможно, по коридору что-то катят. Она часто слышит этот шум, который приближается, становится громче, раздается за самой дверью ее камеры и затем затихает где-то вдалеке.

Так что же с ней на самом деле творится? Не теряет ли она сознание? Может, у нее галлюцинации? Она не может понять. Только чувствует, что некоторые части тела как бы плывут. Великолепно. Энни Аберкромби вот-вот освободится от собственного тела. Энни очистилась и готова перейти в другое измерение.

Потом приходит Эвлалия, и Энни опускается на землю. На эту планету. В это заведение. На эту тюремную койку.

— Здравствуйте, сестра Эвлалия.

Эвлалия подходит к ней с подносом, и Энни задумывается. Она решает сопротивляться.

ВЫ НЕ СМОЖЕТЕ ИЗМЕНИТЬ МЕНЯ.

А потом наступает то, о чем ее предупреждала Дарва. В этом заведении приходится постоянно выбирать: или ты делаешь, что тебе говорят, или тебя заставят страдать. Иглы от капельниц. Кормление через силу. Эта камера. Или ты смиришься и станешь есть, или… Пока что, несмотря на все злоключения, самого страшного из этих «или» ей удавалось избежать.

Пока что.

Но оно приближается, и слышен заметный щелчок.

Вот оно, то, что будет дальше.

Она слышит приближение того, что должно случиться, в том, как презрительно фыркает эта жуткая Эвлалия, опуская поднос. Все свежее, а она не ела уже несколько дней. Может, стоит ради Эвлалии немножко поклевать. Чуточку съесть, для вида.

Надо сделать над собой усилие. Она берет в руку вилку.

Эвлалия поворачивается, чтобы уйти.

— Вы разве не будете смотреть, как я ем?

Эвлалия хмурит брови, и они становятся похожими на жуков, ползущих по ее лбу один за другим, и поднимаются до самого платка, который Преданные носят на голове.

— Бельгийские вафли[41]. Ням-ням. — Она накалывает на вилку отрезанный кусок.

Насекомые все так же ползут по лбу Эвлалии. Все такие же прямые брови, выражающие неодобрение.

— Мои любимые. — Самое ужасное, что раньше, до того как Энни прекратила есть все, что доставляет удовольствие, бельгийские вафли действительно были ее любимым блюдом. Если она сейчас начнет есть, то ей, возможно, будет не остановиться; тогда она потеряет все то, чего добилась, в одном-единственном головокружительном, прекрасном порыве обжорства. Рискованно, но ей нужно как-то заставить эту женщину смягчиться. Держа вилку в руке, она смотрит на Эвлалию. — Правда. Я еле сдерживаюсь.

Как только Энни дождется хотя бы малейшего интереса, она отправит кусок в рот.

Эвлалия пожимает плечами и отворачивается.

«Попробуем приручить ее», — в отчаянии думает Энни. Бросим наживку.

— А что, все Преданные такие страхолюдины, как вы?

Этим риторическим вопросом она пытается добиться от непреклонной хранительницы хотя бы нескольких слов, но Эвлалия не реагирует. Она почти не меняет позу, переводя взгляд с полной тарелки на лицо Энни, и еще плотнее сжимает губы.

— Я хотела сказать, вы такие преданные, ну, понимаете? А как вы начали этим заниматься?

Об этом Энни думает с тех самых пор, как попала сюда: отчего толпа некрасивых женщин решила посвятить себя издевательствам над подростками? Вполне возможно, что эти непривлекательные, неуклюжие сволочи ловят кайф от того, что заставляют худых девочек толстеть, а толстых — худеть. Посторонние, наверно, назовут Энни симпатичной, но сама она считает себя толстой и безобразной, и поэтому совершенно не догадывается, что женщины, которые выглядят, как Эвлалия, могут ей завидовать. Она не подозревает, что при всех своих высокопарных разглагольствованиях о том, что нужно сделать тело безупречным, Преданные Сестры на самом деле решительно настроены заставить всех хорошеньких девушек страдать.

— Вы нас ненавидите, да?

Наступает очередная жуткая пауза, за которой стоит лишь пустота.

— Вы не собираетесь мне ничего говорить?

Поджав губы, будто обиженная школьница, безобразная Эвлалия уходит.

Вернувшись, угрюмая Преданная вовсе не обращает внимания на то, что Энни притронулась к еде. Ей совершенно безразлично, что ее подопечная заставила себя скушать кусочек — а там же и клубника, и сироп, и сливочное масло, и взбитые сливки, с ума можно сойти! — и сумела сразу же остановиться. Энергичная походка Эвлалии выдает ее тайную радость. Она забирает поднос и бодро шагает по коридору. Как будто случайно вспомнив, она возвращается запереть дверь.