– Ну...
– капризно надула она губы, поигрывая шнуровкой корсета,- почему бы не сделать это сейчас?

Все это было так наиграно, пошло, мерзко! И если бы он наблюдал подобное поведение у какой-нибудь другой женщины, то отвернулся от неё навсегда, но дело касалось его Мэри!

– Сейчас...
– нарочито согласно кивнул головой викарий, - среди бела дня? И что же, вам не будет неудобно или стыдно?

– А причем здесь стыд, - вдруг опасно сузились глаза Мэри, - разве мы не супруги? Почему я не могу желать своего мужа днем? Почему...

Это уже перешло всякие границы! У достопочтенного Харриса не выдержали нервы, и он разразился невеселым смехом.

– Желать?
– язвительно осведомился он.
– А вы разве когда-нибудь меня желали? И причем здесь день или ночь, когда вы не можете дать себе ответ: зачем вышли за меня замуж?

– Вот я пытаюсь понять,- не осталась в долгу супруга, с вызовом наклонившись к нему, чтобы продемонстрировать практически обнаженную грудь, - кто вы - священник или мужчина?

Может, с точки зрения миссис Харрис священник мог и не быть мужчиной, но её мужу оказалось не чуждо ничто человеческое, поэтому ответил он на эту выходку радикально просто - влепил жене пощечину.

Испуганная Мэри, плашмя упав на кровать, схватилась за загоревшуюся огнём щеку, в ошеломленном ужасе глядя на мужа.

– Если вам придет в голову принести извинения,- холодно произнес он, выходя из комнаты,- найдете меня в кабинете!

Вот уж никогда не думал мистер Харрис, что способен испытывать такую боль.

Тупо глядя на латинский шрифт трудов Сенеки, он снова и снова переживал эту чудовищную сцену, каждый раз спрашивая себя: правильно ли поступил? И не находил ответа, потому что не мог понять, что подвигло Мэри вести себя столь вызывающе бесстыдно. Потеряв счет времени, он напряженно прислушивался к звукам, доносящимся из коридора: придет или не придет? Неужели Мэри не осознает всей мерзости своего поведения, неужели не поймет, насколько не права? Нервы викария были натянуты до предела.

Но вот все-таки послышались легкие шаги жены. Мэри остановилась, очевидно, в раздумье у двери в кабинет. Харрис взволнованно напрягся, вперив невидящие глаза в расплывающиеся строчки книги: войдет или не войдет, и что скажет при этом? Неужели опять надерзит? И что тогда делать, как бороться с такой напастью?

Скрипнула дверь. Викарий сделал усилие, чтобы не повернуться к жене. Мэри остановилась рядом с его креслом, и он отчетливо ощутил запах лаванды, исходящий от её платья.

– Мистер Харрис, - наконец, тихо прошептала она, - пожалуйста...

Викарий по-прежнему демонстрировал увлеченность книгой, и тогда жена опустилась на колени, припав щекой к его руке.

– Я виновата... Сама не знаю, что со мной случилось,- прошептал её раскаивающийся голос, моментально пробив все бастионы его окаменелой сдержанности, - простите меня!

Первым чувством было огромное облегчение, сразу же охватившее Харриса при таком исходе ссоры, и он внимательно оглядел прильнувшую к его руке жену. Чепец на голове остался тем же, но платье, слава Создателю, она все-таки надела обычное, с благопристойным воротом, оживленным лишь кружевным воротничком.

Но супруга не дала ему долго наслаждаться победой.

– Дорогой, - подняла она полные слез огромные синие глаза,- вы очень обидели меня, сказав, что я никогда не желала вас! Неужели вы настолько не довольны мной?

– Мэри, - викарий громко захлопнул книгу, - не надо обращать внимания на вырвавшиеся в гневе слова. До сегодняшнего инцидента я считал нас счастливой семейной парой. Но насколько я понял, вам самой чего-то не хватает?

– Я хочу сделать вас счастливым, - с печальным апломбом заявила Мэри, - и мне кажется, что... Неужели я прошу чересчур многого, неужели преступление - поцеловать собственного мужа при свете дня? И не в среду...

Харрис обескуражено покачал головой, в бессилии приподняв вверх руки. Она провела его как мальчишку с деланным раскаянием, а сама упорно шла к какой-то непонятной цели.

– Целуйте, - иронично подставил он щеку жене, - и могу я, наконец-то, рассчитывать на обед в этом доме?

Но не тут-то было: эта сирена оплела его шею руками и прильнула необычно жарким поцелуем к губам.

Тревога викария перешла в мрачную уверенность: кто-то научил его обычно целомудренно сдержанную жену столь сладострастно целоваться. И этот кто-то наверняка осквернил её!

Теперь преподобному стали хорошо понятны страсти мавра Отелло! У него появилось яростное желание схватить жену за горло и узнать имя негодяя. Но Харрису помогло удержаться от немедленного допроса одно немаловажное обстоятельство.

Джон Харрис родился в довольно обеспеченной семье торговца шерстью, гордящейся своим отдаленным родством со знаменитым Оливером Кромвелем. Его мать и отец, будучи приверженцами англиканства, тем не менее воспитывали своих детей в духе строгой пуританской морали. Отец пожелал, чтобы его сын принял сан, и молодой человек не посмел ослушаться.