– Будет неправильно обернуться?
– спросил Гаспар.

Мы стояли лицом на Восток, к дому, а ребенок-царь остался позади нас, на Западе. Наши шаги к нему были легкими и быстрыми. Уходя от него, мы словно шагали босиком по разбитому стеклу.

– Ты можешь обернуться, - ответил я. Что он и сделал, как и Бальтазар, но я продолжал смотреть в направлении дома. Если я обернусь, боюсь, захочу остаться и никогда больше не увидеть родной дом. И все же, как ни странно, хотя и понимал, что дом был на Востоке, в Парсе, мое сердце тянуло меня на Запад, к ребенку, будто там, где был он, там и находился мой дом.

– Что нам теперь делать?
– спросил Гаспар. Пока Бальтазар и я обдумывали ответы на вопросы, именно Гаспар искал вопросы, иные формы мудрости, хотя и не менее нужные.
– Как же нам идти дальше?

– Один шаг. Затем другой, - ответил я.
– Как и всегда.

– Как мы будет служить царю, находясь вдали от него?
– спросил Гаспар.

– Покидать его кажется неправильным, - сказал Бальтазар.
– Но и оставаться тоже неправильно.

– Он пришел к нам, первый раз родившись, - ответил я.
– Затем мы пришли к нему. Мы вернемся домой и будет ждать, когда он снова к нам вернется.

Крик ребенка, наконец, прекратился, и я представил его в руках матери, чистого ребенка с ребенком на руках. О царе будут хорошо заботиться юная Мария и ее пожилой муж Иосиф. Мудрость учит нас любви к детям и страха перед царем, но этого ребенка я боялся и любил, как царя.

– Как мы будем любить царя на расстоянии?
– спросил Гаспар, будто прочитав мои мысли. Возможно, так и было.
– Как мы будем хранить верность?

– Будем ждать.
– Я сделал шаг вперед, от царя, еще один шаг по осколкам. Они так глубоко впились в мою ступню, что я ощутил их в горле.
– Любовь терпелива.

– Любовь терпелива, - повторил Гаспар.

Бальтазар кивнул своей благородной головой.
– Да, любовь терпелива.
– Они снова повернулись на Восток. И мы продолжили идти.

По нашим часам, календарям и меркам, прошло тысячу девятьсот восемьдесят пять лет с той ночи, когда мы повернулись спиной к звезде.

И я все еще жду своего царя.

Руки Магдалены тряслись, пока она медленно и аккуратно складывала работу Маркуса и возвращала ее в карман его брюк.

– Надеюсь, ты получишь хорошую оценку, - мягко сказала она.

– Получу. Я всегда ее получаю.

– Слава Богу они не оценивают личность, - сказала она, и глаза Маркуса вспыхнули, словно оскорбление попало в цель, вместо того чтобы пропустить мимо ушей ее выпад, как он всегда и делал.

– Но...

– Допрос окончен.

Магдалена быстро развязала ему руки. Ей не стоило читать его домашнюю работу, она уже пожалела об этом. Она читала вслух любовные письма менее личные и интимные, чем эти несколько сотен слов мужчины, который любил короля, и которому пришлось уйти от него.
– Ты мне наскучил.

– Но вы сказали, что у вас есть новая игрушка, которую надо опробовать.

– Есть. Но ты не нужен мне без рубашки, чтобы протестировать ее.

– Тогда зачем вы заставили меня снять ее?

– Посмотреть, сможешь ли ты раздеться.

Сорен поднял рубашку с пола и с некоторым раздражением и небрежностью натянул ее. Если бы ей пришлось охарактеризовать его выражение - она бы использовала слово «обидчивое».

– Заставить меня раздеться ради Рождественского подарка - не так нормальные люди отмечают Рождество, - сказал он.

– Откуда тебе знать?

– Я пытался провести с вами, Магда, одно приятное Рождество.

– Почему? Ты не милый. Как и я.

– Мне уйти? Позвольте перефразировать. Мне стоит уйти.

Маркус застегнул рубашку по пути к двери. Она встала между ним и дверью и подняла руку, вызывая его сделать еще один шаг. Он остановился.

– Тебе не разрешали уходить, - сказала она.

– Вы называете меня трусом, именно вы сжимаетесь от ужаса, когда видите меня человеком одну единственную секунду. Если вы не хотите знать, что в моем сердце, вы должны прекратить вскрывать его.

– Это был не ужас, Бамби. Это была скука. И ты не получил разрешения уходить, - повторила она. У них слишком часто проходили эти соревнования в силе воли. Если она не победит, он проиграет. Этот мальчик должен научиться проигрывать, или он станет еще более опасным, чем уже есть. Ради его блага и блага всех, кому он когда-нибудь будет пастырем, с кем когда-нибудь будет дружить, или даже любить, он должен хорошо научиться проигрывать.