Я потащил его в парильню, хорошенько разогрел и размял, а потом отправил обратно под одеяло. С тех пор я массировал Проксимо после каждого занятия. Не знаю, нравилось ли ему, но он терпел. Особенно нуждалась в уходе больная нога. Кажется, её частенько сводило судорогой, но этот олух из гордости молчал.

Валерий застал идиллическую картину: расслабленный Проксимо растёкся на ложе и почти задремал. Может статься, что и моя физиономия выражала удовлетворение: узлы мышц под лопатками развязались, правая нога больше не напоминала клубок струн. Я чувствовал себя молодцом. А оказался болваном.

Цинна созерцал нас некоторое время, потом спросил, обращаясь ко мне:

– Тебе нравится его трогать, не так ли?

Честное слово, я и понял-то не сразу, а лишь после того, как внезапно напряглась спина Проксимо. В гладиаторской школе мужеложство не поощрялось, как и прочие виды привязанности. Для удовлетворения половой потребности к нам приводили дешёвых старых шлюх. После непосильных занятий и так-то на любовь не тянет, а эти бедные создания способны соблазнить только слепого. Нет, девственником я не был, но до Аяны ни одна женщина не приводила меня в состояние любовной лихорадки. А уж мужчины – тем более.

Можно было предложить Валерию не лезть не в своё дело. А очень хотелось. Но я промолчал, только пришлёпнул по затылку Проксимо, который в момент свёл на нет мои усилия. И продолжил его мять.

И вот теперь Публий Донат. Он долго наблюдал за нами, потом похвалил Проксимо. Лучше бы он этого не делал – мальчишка сразу ощетинился, тёплые у него отношения с дядюшкой. А потом любезно пригласил меня в таблин на беседу. Я сказал, что приду, когда закончу. Погонял ещё Проксимо для порядка. Потом помял его в бане – пусть не думают, что для меня что-то значат их подозрения. Меня наняли делать дело, его я и делаю.

Донат был любезен. Но он и Фотию своему писал в самых вежливых выражениях. И собирался его убить, если я что-то понимаю в людях. Как быть со мной, он, кажется, ещё не решил.

– Визарий, ты должен мне ответить на пару вопросов.

Я сказал, что готов ответить на дюжину, если ему угодно.

– Угодно, - подтвердил Донат. – Кое-кто в этом доме говорит, что ты был рабом и пробовал кнута. Ещё кое-кто говорит, что ты неравнодушен к мальчикам. Что ты на это скажешь?

И он уставился на меня своими холодными глазами. От ответа не увильнуть, но, сдаётся мне, Публий из тех, кто способен услышать. Он не дурак.

– Я скажу, что кое-кто лезет в дела, в которых ничего не смыслит. А о мальчиках скажи моей жене. Она владеет мечом и мастерски стреляет из лука. И кастрирует всякого, кто заподозрит меня в любви к мужчинам.

Донат усмехнулся. Он показался мне довольным. Кажется, ему нравилась спокойная дерзость.

– Хорошо. Теперь о следах на твоей спине. Ты вольноотпущенник?

Ты хочешь правды? Тебе придётся её хорошенько прожевать!

– Я не вольноотпущенник, Донат. Я беглый раб.

Он удивился, но не слишком. Придётся пояснять, иначе подумает бог весть что.

– Я был гладиатором, меня исполосовали кнутом за то, что отказался убить друга. Очень давно.

Он вдруг странно напрягся, я перестал понимать это выражение. Потом Публий удовлетворённо воскликнул:

– Непобедимый Лонга! Так вот почему мне всё казалось знакомым твоё лицо. Я-то думал, что тебя казнили. Ты никогда больше не появлялся на арене.

Если он удивился, то как же удивился я!

– Вот уж не думал, что это лицо возможно узнать.

– Возможно. Я сидел близко к арене. Тот бой многим врезался в память. Подвиг, достойный римлянина!

– А я и был римлянином, Публий. Римлянином, ставшим жертвой преступления и предательства. Потом я сломал свою темницу и перестал им быть. Не думаю, что остались власти, которым можно доложить об этом.

Его усмешка показалась мне дружелюбной:

– Не думаю, что я захочу доложить об этом. Не всякая неволя бывает позорной, - он поднял правую руку. – Ты не обращал внимания? Пальцы-то почти не гнутся. Стрела повредила сухожилие. Пять лет плена в Германии. Здесь немногие поймут, что это значит. Меня ранили, когда свебы напали на Агриппину. Мы вышли из города, чтобы прогнать их в леса. Я упал с коня, а конница отступила. Моя семья уже не числила меня в живых. И завещание Сильвий написал на Проксимо. Я обещал, что буду заботиться о нём, когда уходил на войну. Но не успел застать брата. Успел лишь на похороны. А теперь они презирают меня – я был рабом у варваров!

Это прозвучало горько.

– Я понимаю, что значит быть рабом у варваров. И знаю, как эти рабы возвращают себе свободу.

– Ты и у них побывал?

– Как гость. Но встречал там пленников. Не все из них стремились вернуться в свой мир.

– Я должен был вернуться. А меня держали за младшего в доме. Они считали, что в свои сорок пять я не способен решать за себя сам. Германцы не налагают на раба оковы, не наказывают его. Они просто не считают его взрослым.