– Визарий, откуда ты взял эту прелесть?

Что ж, надо дарить сейчас, и наплевать, что это кому-то не придётся по вкусу!

– Я купил его для тебя.

– В самом деле? Ты очарователен! Дай-ка сюда!

Она развернула подарок и прочла заключительные строфы элегии. При этом в её исполнении было куда больше чувства:

– Будем друг друга любить, пока нам судьба позволяет!

Скоро к нам явится смерть, голову мраком покрыв;

Скоро к нам старость вползёт, и уж будет зазорно влюбляться,

Страстные речи шептать с белой, как снег головой.

Так отдадимся теперь Венере беспечной, пока нам

Двери не стыдно ломать, в драку с соперником лезть.

Здесь я и вождь, и крепкий боец. Вы, трубы, знамёна,

Прочь уноситесь скорей, жадных калечьте людей!

Жадным тащите добро, а мне, довольному жатвой,

Будут смешны богачи, будет и голод смешон.

И кто бы знал тогда, что для всех нас строки Тибулла звучат роковым предвестием. Что не пройдёт и двух дней, как смерть покроет траурным покрывалом солнечную голову моей любимой. Тогда же наступал час моего короткого торжества.

– Слушайте! – внезапно провозгласила Лукреция. – Призываю в свидетели тебя, Томба Нубиец, и всех вас! Все знают, что эти трое мужчин оспаривают мою руку в надежде, что я выберу среди них лучшего. Я пришла к выводу, что троих недостаточно для разумного выбора. И потому триумвират больше не существует, отныне вас четверо. Вы все относились друг к другу с должным уважением. Теперь так же станете относиться к Марку Визарию. Потому что я нахожу его достойным этого.

Ошеломлённую тишину прервал Томба. Он широко улыбнулся и забарабанил рукой по столу. К нему присоединились ещё человека четыре. Зазвучали поздравления. Простые воины находили меня неплохим парнем и не стали завидовать. Триумвиры, понятно, не обрадовались. Но мне было, куда посмотреть, кроме них.

*

Треугольник в политике – фигура устойчивая. Чего не скажешь о квадрате. В союзе четверых всегда есть соблазн начать дружить против кого-то. И всё же Лукреция пошла на этот риск. Быть может потому, что двух равновеликих сил тут получиться не могло, и все соперники молчаливо объединились бы против меня? Кто я был с точки зрения думнонийской политики?

Не мог не спросить об этом мою любимую. Тем более что утром следующего дня уже имел об этом разговор с её отцом.

– Лукреция не делает ничего дурного, - сразу заверил я. – Вы можете доверять её решениям.

– Согласен, - сощурился центурион. – А тебе? Тебе я могу доверять?

И поскольку я молчал, он с досадой произнёс:

– Да кто ты такой, Визарий?

Это был справедливый вопрос, только я тогда не знал, как на него ответить.

Лукреция же отвечала мне без задержки:

– Знаешь, я поняла, что мой расчёт был неполон. Трёх сторон недостаточно. Я примеряла на себя будущее, что несут эти трое: слава, власть, долг. Но там не было чего-то… Что несёшь с собой ты, Визарий? Ты – загадка, и я хочу её разгадать. Быть может, вот это:

Я ж, моя Делия, знай, - была бы ты только со мною, –

Сам бы волов запрягал, пас на знакомой горе.

Лишь бы мне было дано держать тебя в крепких объятьях,

Даже на голой земле сладким казался бы сон.
– Этого мне недоставало. Я ещё не знаю, надо ли это мне, но буду думать всерьёз. Ведь ты способен подарить мне такую любовь? Я тебя ещё не до конца поняла. Ты скромен, но кажешься чем-то большим. Кто ты такой, Марк?

Ей надо было отвечать. Боги, почему это так легко для всех и так трудно для меня?

– Я пока ещё сам не знаю этого. Возможно, ты поторопилась назвать меня достойным.

– Но ты узнаешь. Непременно узнаешь! Это написано у тебя в глазах. У тебя удивительные глаза, Марк. Не знаю, почему, но мне всё время хочется в них смотреть.

А я хотел, не отрываясь, смотреть на неё.

– Ещё ты добрый. И красивый, - заметив мой жест, гневно топнула ножкой. – Не спорь! Может, я просто ищу разумные причины, чтобы тебя любить?

Я не мог ей лгать:

– Боюсь, что таких причин нет.

– Я тоже этого боюсь, - прошептала она.

Потом коснулась моей щеки. Я замер, боясь поверить, а она провела пальцем по моим губам и внезапно впилась в них жадным поцелуем…

––––––––––––––––––––––—

Не сразу до меня дошёл звук отворяемой двери. Я нашёл в себе силы оторваться от её уст – и обжёгся о взгляд Северина. Затруднюсь передать, чего было больше в этом взгляде. Много позже, уже умудрённый опытом я понял, что он любил в Лукреции не только сестру, а всех женщин разом: и мать, которой не помнил, и ту первую, которой пока ещё не знал. Его мужество только начинало пробуждаться, и потому он так отчаянно ревновал её ко всякому, кто грозил у него отнять Единственную Женщину. Это была, конечно, ошибка, и обычно мальчики её переживают. Но Северин Массала не был обычным мальчиком.