Горячо говорил, но я не опускала меча, хоть держать всё тяжелей становилось. И этот тихонько шептал да молился у наших ног.

– Посмотри на него, - Лугий сказал. – Посмотри, на кого руку подняла!

Ряса проповедника задралась, и стала видна невозможно кривая, в трёх местах переломанная нога с жуткими шрамами на месте ударов.

– Думаешь, только с тобой жизнь жестоко обошлась? Тогда ударь его! Давай, бей, сестра! И бог Визария тебя простит!

Последним усилием рванула я вверх тяжёлый мужнин меч. А опустить на калеку так и не смогла. Упала, как падала в тех снах, и меч на камне вдруг переломился у крестовины.

А над головой всё звучал голос Лугия:

– Нет больше Визария. Но мы есть. И кому ещё на земле его живую Правду блюсти, кроме нас?

Стиснула я обломки меча, ранясь в кровь. Чья-то тонкая рука настойчиво пыталась вынуть их у меня. Она мелко дрожала, эта рука – вся в цыпках. Я подняла глаза. Бледный до синевы золотушный проповедник что-то шептал трясущимися губами, а сам всё гладил мои израненные пальцы.

*

Не помню, как Лугий меня с торга увёл. Всё тело свинцом налилось, ноги не шли. Не смогла я за Марка отомстить. И впредь не смогу. Для чего жить теперь?

Баба я – ни силы, ни ума! Мнила - мужа заменю в нелёгком служении. Куда там?

Наш табор по обычаю за городом стал, у сонной, осокой поросшей реки. Подошла я – бросился в ноздри запах конского навоза и мяты. Дети на берегу играли, Жданка что-то шила и напевала. Томба у котла колдовал. Лугий меня мимо них сразу к палатке повлёк. Увидала сестра, что у меня с ладоней каплет, кинулась, чистых лоскутов принесла, давай мне руки обматывать. Обматывает и шепчет, кровь заговаривает. Жданкины заговоры крепкие, быстро руда унялась. А всё одно - в ушах будто комары зудели, и перед глазами плыло. Изрезанные руки болели, да по мне хоть бы и сильнее. Потерялась я на этой земле, сама себя не найду.

Жданка меня уложить норовила, а только я не легла. Почудился вдруг за пологом ненавистный голос, по-латыни говорящий. Слов не разобрала, зато хорошо слышала, что Лугий ответил:

– Она не причинила тебе зла. Напугала только. И ты на неё зла не держи, иди отсюда.

Золотушный не уходил, говорил смиренно. Ох, как же я их говор ненавижу!

– Душа этой женщины в смятении. Может, я смог бы помочь?

Судя по тому, как Лугий цедил слова, он тоже себя превозмогал, чтобы не ругнуться, а то и рубнуть сплеча:

– Не нужна ей помощь от вашего брата. Её мужа христиане убили.

Золотушный коротко охнул и смолк. Я подумала - ушёл. Но время спустя он вновь голос подал:

– А ты уверен, добрый человек, что это были мои братья во Христе? Господь воспретил проливать кровь. Ибо сказал Он: «Любите врагов ваших, благотворите ненавидящим вас, благословляйте проклинающих вас и молитесь за обижающих вас!»

Лугий оборвал:

– Избавь от своих евангелий! Если епископ Истрополя – не христианин, то я, наверное, женщина!

Голос золотушного совсем упал, но он продолжал разговор:

– Расскажи мне, благородный воин, как такое могло произойти? Не сотворил ли погибший какого греха, что пастырь решился его покарать? Быть может…

– Я не знаю, что, по-вашему, есть грех! – громыхнул Лугий. – Марк Визарий бился на поединках за обиженных, когда они прибегали к его помощи. Не было человека мудрее, чем он, никто так истину не искал! Потому что за каждую отнятую жизнь бог убивал его, заставляя испытать все муки виновного. И воскрешал, сочтя приговор справедливым, чтобы Визарий мог вершить суд дальше. Он служил людям разумом и мечом двадцать лет. А потом ваши сочли, что это как-то оскорбляет Христа. Визария заманили в ловушку и убили в тюрьме!

Настала тишина. Я уж думала, надоедный всё понял и ушёл. Голова кружилась, но я встала и откинула полог. Хромоногий калека сидел на земле, молитвенно сложив руки, и плакал. Увидав меня, он поднял некрасивое мокрое лицо и прошептал:

– Прости меня, женщина! Прости за моих братьев, которые не поняли Божьего чуда и отняли жизнь у достойного человека! Прости, не ради меня – ради себя самой. Потому что если не простишь, не достанет у тебя силы жить.

Я ломко прошла мимо него, словно полный сосуд несла, стараясь не заплакать. Села на берегу, пропахшем мятой. Запах горячее горло студил. Вода мимо текла, мясистые стебли колыхались на дне, танцевали вместе с рекой. Над водой зависла стрекоза, отражалась в струящейся глади. И так покойно было в мире, что слёзы могли его напрочь разбить, как разбивает молния древесный ствол.

Сзади детские ножки протупотели, сынок в спину ткнулся и побежал дальше играть. Поодаль раздался малышкин голос:

– Дядя, ты кто?

– Я Пётр, - ответил незваный. – А ты кто?

– Я Златка, - сказала она. – А ещё Гельд.

С тех пор, как из готского селения ушли, никто не звал девочку германским именем, а она всё помнила. Монаху, однако же, двух имён мало показалось.

– Красивое имя, девочка. На моём языке оно тоже красиво звучит – Аурика! И волосы у тебя впрямь золотые. А это братец твой? Как тебя зовут, малыш?