– Когда это произошло? – после недолгого молчания откликнулся мой друг.

– После того, как убил Руфина.

Он снова замолк. Сам не знаю, почему я не сказал побратиму о том, что случилось со мною тогда. Должно быть, сам ощущал всё это не вполне сбывшимся. Моя месть и всё, что было после, остались в памяти ошмётками кошмарного сна, который ещё плавает в голове после пробуждения, но потом неудержимо растворяется в дневных заботах. В то время я не испытывал уверенности, что всё сказанное Стилихоном – правда. Но проверять не хотел.

– А почему сейчас?

Я редко теряю самообладание. Надеюсь, что моя вспышка не обидела Томбу.

– Мы с тобой беглые рабы, убийцы, воры. А теперь ещё и конокрады. Поверишь ли, что не об этом я в жизни мечтал!

– Ясно, - ответил он.

Когда хотел, Томба мог быть изумительно кратким.

Я полагал разговор оконченным, но время погодя мой друг произнёс серьёзно:

– Хорошо, я поношу его, пока твоя блажь не пройдёт.

– Томба, ты часто видел, чтобы я блажил?

Он снова осклабился:

– Постоянно, сколько я тебя знаю.

Ну, и как разговаривать с ним о важном?

*

Мы проплутали в зарослях три дня. Дороги больше не было, приходилось идти там, где лес позволял. Томба ехал верхом, я шагал рядом, ухватившись за стремя. По дороге он не забывал учить меня некоторым премудростям жизни в лесу. Впрочем, его премудрости мало подходили для Британии, в чём он вынужден был признаться.

– Мерзкая земля! Здесь совсем не бывает солнца. Чего ждать от страны, где нет солнца? Как определять направление?

То, что мы отчаянно блудили – это полбеды. Хуже был голод. У нас не имелось ни лука, ни копья. Лес кишел живностью, один раз мы вспугнули даже оленя, но нам нечем было охотиться. Томба соорудил пращу, но только единожды ему удалось добыть зайца. Мы съели его, едва мясо подрумянилось. Я был готов постигать лесную науку в любых количествах, но камнем в зайца попасть всё равно не мог.

Мы брели пологими холмами. К счастью, завалы кончились, вокруг простиралась роскошная дубрава, так что можно было вести беседу, не опасаясь сломать ноги, невзначай увлёкшись разговором. Томба наставлял меня, как выслеживать зверя, полагаясь на обоняние. Лес был полон запахов, но они ничего не говорили городскому жителю.

Внезапно мой друг резко дёрнул поводья, останавливая лошадь:

– В этом лесу пахнет смертью!

У меня от ароматов давно разболелась голова. Поэтому я не сразу понял, что именно привлекло его внимание. Тяжёлый запах прели и без того ломился в ноздри.

Мы осторожно прошли ещё немного, но лишь глаза объяснили мне то, о чём Томбу давно предупредил нос. Впереди, ограждая круглый холм с исполинским дубом на вершине, торчали копья с насаженными на них головами. Видимо, эти украшения стояли там давно, потому что плоть с черепов слезала клочьями. Я по-прежнему не различал запах тления в густой волне лесных ароматов, но отрицать действительность было трудно.

– Эта ограда мёртвых говорит, что дальше нам лучше не ходить, - произнёс мой друг.

– Ты разбираешься в обычаях кельтов? Или твой народ творит что-то подобное?

Нубиец ответил резко:

– Мой народ так не делает. Но не нужно много ума, чтобы догадаться, для чего тут неупокоенные души.

Я пожалел, что ненароком обидел его. Проклятая римская привычка – почитать варварами всех, кто родился вне Италии! Впредь надо быть осторожнее.

Мы в нерешительности замерли возле жуткого ограждения. Обойти его было несложно, но само наличие отрубленных голов говорило о присутствии людей, и эти люди были таковы, что встречаться с ними не хотелось.

Внезапно над соседним холмом раздался возбуждённый сорочий стрекот. Мой друг поднял руку, на всякий случай, призывая меня к молчанию. Кто-то был рядом. Через какое-то время сквозь птичий гомон до нас стало доноситься какое-то мерное побрякивание и слаженный топот подбитых сапог.

– Это римляне, - с облегчением выдохнул Томба.

Уже много месяцев после поднятого нами мятежа мы оба опасались солдат. Это было неразумно, но по молчаливой договорённости мы избегали таких встреч. Но у этой жуткой ограды из отрубленных голов, я вдруг очень обрадовался, что в этой стране есть римские гарнизоны.

Отряд состоял из двух десятков пехотинцев, которых возглавлял роскошный воин. Боюсь, я даже рот раскрыл, разглядывая его. Начать с того, что он был очень высок. Могучие плечи, покрытые длинным офицерским плащом, украшала шкура белого волка. Нагрудник у командира был кожаный, но такой изрядной работы, что его едва ли могли изготовить в Британии. Поверх нагрудника не было наградных блях, и всё же командир выглядел воином, прославленным в боях. Он был старше меня, хотя и ненамного; в коротко подстриженных чёрных волосах совсем не проблёскивала седина. Тяжёлое, гладко выбритое лицо дышало уверенностью и силой. Большой, выпуклый рот с чётко вырезанными губами, постоянно хранил в уголках усмешку. Эта же усмешка стояла в прищуренных глазах. Вот глаза мне не понравились - мелькало в них эдакое ленивое презрение. Впрочем, презрительным был лишь взгляд, которым он мазнул по мне. Я шёл пешком, на поясе у меня не висело оружие.