Воистину, есть вещи неизменные, одна из них – привычка к роскоши.

За обедом Требий продолжает разговор об утраченном тексте. Что-то в нём не даёт покоя образованному римлянину.

– Как он это закончил? Мы знаем, что волей Зевса Прометей был освобождён. Явил ли Громовержец милость или внял доводам скованного собеседника?

Кажется, моя физиономия выдаёт, о чём я думаю.

– Ты в чём-то сомневаешься, Визарий?

– По правде, да. В какой роли автору нужен Геракл? В роли живого зубила? Или человеку будет дано право решать самому?

– А чего ждал бы ты?

О, чего ждал я, там точно не будет!

– И всё же? Ты считаешь, что Геракл разрешает спор, приняв сторону Прометея?

– Ага, и Зевс покорно соглашается с его выбором!

– Полагаю, то, что я слышу в твоём голосе – это ирония? Она тебе не очень удалась.

– Возможно. Привычка к мечу формирует своеобразное понимание юмора.

– Вот именно, привычка к мечу. Ты хочешь сказать, что понимаешь поступок смертного героя, и это не была покорность воле богов?

– Полагаю, Геракл просто уравнял шансы. Все те же доводы – минус орлы и цепи. И спорьте хоть до скончания времени, только кому это интересно! Разве что паре римлян, кичащихся своей учёностью. Думаю, их спор скоро угас бы сам собой. В таком диалоге пытки бывают самым весомым аргументом. Причём для обеих сторон.

Не думал, что мне удастся развеселить Авла Требия. Его веселье выглядит даже мрачнее, чем обычная холодная чопорность.

– Ты ещё больший безбожник, чем я думал, Визарий! По меньшей мере, странно для человека, много лет служившего мечом Господа. Ты думаешь, что это комедия? Твой финал в духе «гордиева узла» в трагедии смотрелся бы неуместно.

Мне остаётся лишь пожать плечами:

– Я не говорил, что это есть в тексте. Просто мне вдруг захотелось, чтобы всё вышло именно так.

Отсмеявшись, Требий снова вперил в меня свои стальные буравы:

– Я вдруг подумал. Визарий: ты помнишь сказание о посмертном путешествии Эра из Памфилий? Того, что воскрес на костре на двенадцатый день, а потом рассказывал, что видел в Гадесе. Об этом написано у Платона. И у Макробия, кажется.

Я помнил, но какое это имело…

– Ты часто умирал, Визарий! Значит, подобно Эру, мог видеть богов и беседовать с ними.

– Увы, если это так, то я слишком много пил из Леты. К тому же Эр не видел богов. Он говорил лишь о трёх парках, да веретене Ананки в центре светящегося столпа . Почему ты вспомнил об этом?

Его глаза шарят по мне, словно цепкие руки. Неприятное ощущение, между прочим.

– В моменты посмертия ты мог видеть своего бога.

– Не думаю. Он правил племенем гигантов, живших до потопа, и исчез вместе с ними. Так мне говорили.

Но Мейрхион захвачен этой мыслью:

– Гиганты? В самом деле, что, если так всё и происходит? Души получают жребий, подходят в очередь к столу, где разложены судьбы, и выбирают ту, которую проживут после нового рождения. И значит, ушедшие гиганты давно воплотились вновь. Ты ведь вполне можешь быть одним из них!

– Только потому, что цепляю головой притолоку? Нет, не думаю.

– А почему нет? Ты выбрал жребий героя.

Мне невесело, но я смеюсь:

– Ничего не помню об этом, но если впрямь выбирал, то, должно быть, подобно Одиссею долго копался, пока отыскал самую заурядную судьбу. И собирался её прожить. Поднять иной жребий мне пришлось на земле, среди живых. В душе я не герой.

– Отчего же ты столько лет был готов умирать за чужие грехи?

– Ну, кто-то это должен делать.

Авл Требий хохочет:

– Прости, Визарий, в этических вопросах твоя логика столь же пряма, как клинок твоего меча! К сожалению, жизнь редко бывает проста.

– Гораздо проще, чем мы думаем. Люди сами склонны её усложнять.

Вот. Теперь я повторил слова Томбы. Не далее как вчера он говорил нечто подобное обо мне.

Авл Требий протягивает мне чашу и пристально смотрит в глаза:

– Знаешь, Визарий, я побоялся бы совершить преступление, зная, что разбирать его примешься ты!

Понимай, как знаешь! То ли отдаёт должное уму, то ли издевается над прямолинейностью. Что ж, не впервые. С тех пор, как я узнал Лугия, мне это даже привычно. Кстати, это ведь он стоит в дверях? Каким образом?