Орихиме остановилась перед входной дверью, чтобы привести себя в порядок и укрепить защиту своего сердца. Затем она вставила ключ в замочную скважину, глубоко вдохнула и раскрыла дверь с улыбкой.

— Я дома! — провозгласила она из гэнкана. Улькиорра был в гостиной, держа руки в карманах. Он выглядел уставшим, словно весь день бегал кругами, что он вполне мог делать, но Орихиме хотелось думать, что Урахара предоставил ему хотя бы день на отдых.

— С возвращением, — сказал он. Она бросила свою сумку на пол и подошла к нему.

— Как давно ты здесь?

— Двадцать минут. Мне удалось убрать то, что осталось, — он сел на диван, вздыхая. Она повалилась на диван, повторяя его вздох своим преувеличенным. Они уставились туда, где раньше был телевизор. — Без него тихо, — сказал Улькиорра.

— Надо было забрать его с собой, — Орихиме нахмурилась и дотронулась до подбородка. — Но он тяжёлый. И если бы люди увидели торчащий из моей сумки телевизор, то подумали бы, что я его украла, ну, конечно, после того, как перестали бы удивляться моей удивительной способности идти по улице с телевизором в сумке наперевес.

— Естественно.

— Кстати, хочешь, чтобы я записала твои любимые шоу, пока тебя не будет? Не знаю, показывают ли их в других странах. Садо-кун говорит, что видел некоторые в Мексике в испанском дубляже, но они очень старые и в большинстве своём это корейские мыльные оперы, — Улькиорра не ответил. — Не то чтобы с корейскими мыльными операми было что-то не так, но тебе как-то не особо интересно было…

— Я не понимаю, — Орихиме почесала голову.

— Не понимаешь чего? Почему они транслируют корейские мыльные оперы в испаноговорящей стране? Это началось вроде пару лет назад и волнами распространилось по всему миру.

— Нет, — Улькиорра посмотрел на неё так, что её объяснение и все мысли о волнах потухли прежде, чем успели добраться до рта. — Я не понимаю тебя.

Он уже не в первый раз говорил ей подобное. В начале их совместного проживания он говорил это по меньшей мере раз в неделю, а потом просто принял её дикие кривляния, предпочтения в еде и другие странные вещи, от которых она смеялась. Сейчас он по-прежнему произносил эти слова посредством озадаченных и хмурых взглядов. Но в этот раз здесь было нечто большее. Орихиме видела это по его глазам, взгляд которых обезоруживал, как в тот вечер, когда она призналась ему. Она не могла выдержать этот взгляд, если хотела и дальше улыбаться.

— Вся эта суматоха по поводу отъезда твоих друзей, — продолжил он. — Вся эта тоска, все эти заявление об одиночестве, но при этом ты приходишь ко мне и спрашиваешь, хочу ли я, чтобы ты записала телевизионные программы, пока меня не будет. Словно ничего не происходит. Словно я и не жил с тобой почти два года, — она уставилась на окно за ним, которое с улицы светилось столь обещающим светом. Он вздохнул. — Возможно, я переоценил себя.

Что он говорил? Откуда взялись эти мысли?

— Нет, ты…

— Тогда просвети меня, женщина, — нетерпеливо прервал её он. — Скажи, почему я так отличаюсь от твоих друзей, — её отсутствующее, слегка взбудораженное выражение лица не изменилось. Он вытянул руку и повернул её голову на пару сантиметров, необходимых для того, чтобы она смотрела на него, и даже тогда она пыталась избегать его взгляда. — Если мои мысли ошибочны, то говори спокойно. Ты никогда раньше не стеснялась поправлять меня, — она выкручивала свои руки, хотя и не двигалась. — Потому что если ты этого не сделаешь, Орихиме, я должен буду посчитать, что значу совсем немного для тебя. И поверь мне бы не хотелось перед отъездом сомневаться в твоей искренности.

Почему так всё получилось? Ей просто хотелось быть отважной. Ей просто хотелось вести себя как взрослый человек, кем она и должна была быть. Ей просто хотелось показать свою поддержку, чтобы тогда он знал, что принимает верное решение, и чтобы не волновался о ней, когда уедет. Как она умудрилась вот так сбить его с толку? Почему в конечном итоге ему было больно, когда она изо всех сил старалась помочь?

И как одним взглядом он смог заставить её позабыть обо всех обещаниях, которые она дала сама себе прежде, чем переступить порог?

— Не…

Ему не должно быть больно, это неправильно. Неправильно, что он недопонял её.

— Не…

Не сомневайся во мне.

Её решимость трещала по швам, ломаясь прямо в самом центре, и по её щеке скатилась слеза, чего она даже не заметила. Она же могла это сказать, да? Она могла убрать боль из этих зелёных глаз, да?

— Не уходи, — губы Орихиме дрожали, всё больше слёз полилось вслед за самой первой. — Не уходи, — немощный шёпот, мольба, которая отказалась сидеть взаперти, неважно как глубоко Орихиме зарывала её в своём сердце. — Не уходи… как же я… Я думала, что смогла, но…