*

Внутри Драко все кипело от злости на Гермиону, Кристиана, флиртующего с ней, на проклятый город с инферналами, Орден, из-за которого он, собственно, и очутился в Тарбете.

Мысли путались в голове. Проклятый город, из которого невозможно выбраться, мертвецы, завтрашняя попытка побега… Какие шансы, что она окажется удачной? Что такого могли придумать Френсис и Майкл, чего не смогли осуществить за тридцать лет запертые в городе люди? Даже если и так: бежать придется несколько километров со стариком и беременной женщиной, они что, правда рассчитывают на успешный исход?

Драко не знал, сколько времени провалялся без сна на жесткой неудобной кровати в холодной комнате. Мысли о Гермионе не давали ему заснуть.

Он ревновал к Кристиану, бессовестно улыбавшемуся ей весь вечер; к Поттеру, который успокаивающе сжимал ее руку всякий раз, как Трегеру приходило в голову провоцировать Гермиону; к Уизли, желавшему быть с ней. К остальным гриффиндорцам, с которыми она смеялась, шутила, на кого не смотрела с неприкрытым презрением в глазах.

Что ж, Малфой сознательно не позволял Грейнджер взглянуть на него другими глазами.

А сегодня он снова подверг ее жизнь опасности.

Достаточно. Пришло время прекратить эти странные отношения и выполнить, наконец, данное еще в сентябре обещание стереть память Грейнджер о Гриме.

Тихо скрипнула входная дверь. Малфой разглядел в темноте чей-то силуэт. Кто-то долго стоял, не шевелясь, словно не решаясь войти.

— Ты спишь? — Драко узнал голос Гермионы.

Он не хотел отвечать, вести бессмысленный разговор, выслушивать глупые оправдания ее поведению или извинения. И тем более не хотел слушать о Кристиане.

Погрузившись в размышления, Драко не заметил, как Гермиона приблизилась к кровати. Он очнулся, когда ее теплая ладошка коснулась его лица.

— Прости меня.

Драко почувствовал, как ее губы почти невесомо коснулись его щеки.

Впервые в жизни Малфой не знал, что сказать: он ожидал что угодно, но не это. Гермиона Грейнджер снова поразила его.

С каждым разом он открывал в ней новые черты: удивительная сила духа, индивидуальность, легкость в отношениях с окружающими людьми, проницательный ум и поистине неиссякаемая любовь к жизни.

Грязнокровка Грейнджер с факультета Гриффиндор, которую Малфой ненавидел почти все школьные годы, оказалась интересным человеком.

Гермиона медленно опустилась на кровать и нерешительно прижалась к Гриму. Драко едва сдержал порыв обнять ее. Чувствовать ее так близко, вдыхать сладостный аромат ее волос было пыткой.

«Глупо отрицать очевидное».

Когда же все началось? Когда видеть, разговаривать или находиться рядом с ней стало для него необходимым?

Он не мог дать четкого ответа.

Ветреным сентябрьским днем Гермиона неожиданно ворвалась в его жизнь и навсегда изменила ее. Незаметно из презренной грязнокровки превратилась в его друга. Именно ее в день смерти матери, после совершения кровной мести, после потери самого себя, он хотел видеть. И никого больше.

Когда Драко вернулся в школу и срывался на всех из-за своего горя, боли, безысходности, то неожиданно для себя почувствовал, что нуждается в Грейнджер. Он летал вместе с ней, упивался полетом, свободой и невиданной легкостью, которую она ему подарила, просто находясь рядом.

Малфой мучился от своей миссии, от своей обязанности убивать, от того, что видел несовершенство окружающего мира, все его страшные изъяны, уродство людей, убивающих друг друга из-за денег, зависти, злобы, болезненных прихотей, калечащих чужие жизни и получающих от этого извращенное удовольствие. Но возвращаясь к Гермионе, чувствуя ее чистую светлую душу, он верил, что мир еще не настолько пропащий.

И тогда, после взрыва в доме Катарины, Малфой знал, что сойдет с ума, если Гермиона погибнет. Потому что только рядом с ней он ощущал себя человеком.

Гордость и предубеждение.

Какая ирония… Стоило умереть и воскреснуть, чтобы преодолеть их.

*

Город лежал перед ним как на ладони. Невысокие дома со снежными шапками на крышах, росчерки темных фонарей, цепочка следов на мостовой, очертания далеких холмов, угадывающихся где-то за зданием бывшей мэрии, вздымающимся к мутно-перламутровому утреннему небу всеми своими семью этажами.

И тишина. Ни звука человеческих голосов, ни шороха ветра.